Антон Томсинов
Одинокие в толпе

«Томсинов А.В. Одинокие в толпе»: Вече; 2003
ISBN 5‑9533‑0086‑7

Аннотация 

Планета чудом выжила после ужасной катастрофы, обрушившейся на нее. Жизнь ютится под куполами немногочисленных полисов. Однако есть еще люди, хранящие Знание. Это пять сообществ, пять Кланов, враждующих между собой и сосуществующих на основе хрупких соглашений и договоров. Добро – это все, что хорошо для клана. Иного критерия нет...

Антон ТОМСИНОВ
ОДИНОКИЕ В ТОЛПЕ

ГОРСТЬ ПЕСКА. МИТЕР

Мне вспоминается один молодой самоубийца. Уж не знаю, какая несчастная любовь толкнула его на это, но он старательно всадил себе пулю в сердце.Не знаю, какому литературному образцу он следовал, натягивая перед этим белые перчатки, но помню – в этом жалком театральном жесте я почувствовал не благородство, а убожество. Итак, за приятными чертами лица, в голове, где должен бы обитать человеческий разум, ничего не было, ровно ничего. Только образ какой‑то глупой девчонки, каких на свете великое множество. Эта бессмысленная судьба напомнила мне другую смерть, поистине достойную человека.
Антуан де Сент‑Экзюпери. «Планета Людей»

... Что такое память? Я не знаю. Не хочу мучить себя этим вопросом – он не имеет практического применения. Но я чувствую, как моя собственная память распадается на части: на память образов, память движений, память чувств, память звуков, память запахов. 
Я не верю памяти образов – она слишком часто подводила меня. 
Я сомневаюсь в памяти чувств – она любит выворачивать всё наизнанку. 
Память запахов обманчива и туманна. 
Слишком часто вздрагивал я от шуток, которые играла со мной память звуков, подбрасывая ложь. 
Лишь ты у меня осталась, память движений, механическая программа действий. Не отнять Им тебя у меня, даже если залезут в мой мозг и выпотрошат всё оттуда, как вытряхивают мешок нищего. Только следя за своими движениями, я могу со всей уверенностью сказать – я всё тот же. 
Вот только кто– машина или зверь? Мне всё равно. Я устал от вопросов. Я устал от правды. Я не хочу думать о ней. Я не буду думать ни о чём, что не имеет отношения к моему настоящему – иначе сойду с ума. Судя по тому, что я ещё помню от прошлого, это не всегда было мне приятно – сходить с ума. 
Было небо – как взорванный кем‑то тёмно‑синий купол. 
Была дорога – меня слепил её свет. 
Я лишь вижу людей – но они все стали теперь похожи на кукол... 
Нёс песок я в ладонях – его больше нет... 
...Недостаточно проснуться и открыть глаза. 
Надо встать и оглядеться вокруг... 

В машине, куда я вернулся после короткого отдыха в придорожной гостинице, подкреплённый кружкой горячего чая и бутербродом с холодной ветчиной, было душно – кондиционер опять сломался. Какая жалость, что это случилось именно сейчас, когда до полиса оставалось ехать каких‑нибудь сорок минут. В гостиничной столовой меня обдувал прохладный ветерок, и потому было вдвойне неприятно сознавать, что придется снова ехать в духоте. Но время не ждёт, и, успокаивая себя мыслями об отдыхе в полисе, я положил свою сумку на соседнее кресло, сел и плотно захлопнул дверь. Конечно, можно открыть окно, но в таком случае я расплачусь за это жизнью– только герметичная оболочка машины и мощные фильтры радиационной зашиты надёжно ограждают от враждебного внешнего мира того, кто покинет энергокупол, раскинутый над гостиницей и соседними бензозаправками.
Больше я не думал о предстоящей дороге, а просто, словно робот, совершал все необходимое, чтобы наконец отправиться в путь.
Часы на приборной доске зелеными цифрами 21:34 бросали отблеск на левую руку, лежащую на руле. Я переключил тумблеры и тронул машину с места.
Вывеска на гостинице светилась ядовито‑жёлтым. «Всегда есть свободные места. Удобно и недорого». Почему меня так раздражает эта фраза?
Отъехав метров пятнадцать, я заметил фигуру, стоящую у обочины. Это был старик в странной, потрепанной одежде. Он не голосовал – всё равно не возьмут – он просто стоял, будто бы греясь в свете фар отъезжавших автомобилей. Наверняка ждал грузовой фургон, чтобы за жалкую плату спрятаться в кузове и таким способом доехать до полиса, перекатываясь на крутых поворотах и ударяясь о закреплённые грузовые контейнеры. Отвратительный способ путешествовать – мне самому однажды пришлось испытать все его прелести. Водители таких фургонов – люди простые и грубые. Часто они забывают о пассажире уже к следующей остановке и спокойно идут пить пиво, оставив человека взаперти. А некоторые любят специально потрясти машину на ухабах, слушая, как за спиной бьётся о борта и железные ящики человеческое тело.
Не знаю, что на меня нашло, но я остановил машину и окликнул старика, предложив ему ехать со мной. Скорее всего, мной овладело презрение к остальным людям, копошившимся и разъезжавшимся от гостиницы в разные стороны. Они‑то даже не подумали, что стоящий на обочине старик – тоже человек. Максимум, на что мог надеяться этот бродяга, – что среди шофёров не найдется молодчика, который ради развлечения собьёт его своей машиной.
Старик посмотрел на меня недоверчиво – как ещё он мог смотреть на человека, который предлагает ему ехать в довольно дорогой и современной машине!
– Me no jok. Get in, rods a dang now. (Я не шучу. Залезай внутрь, дороги опасны в наши дни.) – окликнул я старика ещё раз, используя обычный, всеми принятый и понимаемый язык – жалкую, примитивную смесь, лишённую красоты и глубины. А ведь многие жители полисов знают лишь этот словесный мусор, он стал для них родным.
– Sak tu.(Спасибо тебе.) – ответил наконец старик и влез на заднее сиденье.
Видно, тряска в фургоне его не очень увлекала, и так хотелось поверить незнакомцу, предложившему тёплую, удобную машину. Вдруг не шутит, есть ведь ещё добрые люди. А может, ему уже настолько опротивела жизнь, что, нимало её не ценя, он готов был рискнуть ради комфортной поездки.
Я и на самом деле не шутил, хотя к добрым себя бы не отнёс. Но мне не в тягость подвезти человека. К тому же почти неделю я общался лишь с обслуживающим персоналом гостиниц и придорожных ресторанчиков. А старики обычно гораздо более приятные собеседники, чем наше или младшие поколения. Судя по виду, этот ветеран лет на десять старше моих родителей, так что должен помнить мир до Апокалипсиса.
Старик осторожно огляделся, стараясь быть как можно тише и незаметнее. Теперь, при свете лампы автомобильного салона, я лучше рассмотрел его. Свой тощий мешок из грубой тёмно‑зелёной ткани он держал на коленях двумя руками. Было в нём что‑то от бездомного кота, жадно уплетающего найденную еду и при этом не забывающего оглядываться по сторонам в ожидании неприятностей. Да и его волосы с бороденкой напоминали взъерошенную кошачью шерсть. Сам он был худ, одежда – поношенной, но довольно опрятной. Похоже, старик следил за её состоянием. Нервные движения рук, быстрый пугливый взгляд и постоянное напряжение выдавали в нём нищего бродягу – из тех, которые шатаются от полиса к полису, пытаясь найти работу, кров над головой и маломальское пропитание. Щеки – впалые и небритые; левая бровь где‑то обгорела. Во всяком случае, он хотя бы старался выглядеть более‑менее прилично. Это уже многое говорит о человеке.
Я улыбнулся ему в зеркало заднего вида, когда мы отъезжали от гостиницы, вооружившись четырьмя конусами света фар, и спросил, действительно ли ему настолько всё равно, куда ехать, что он даже не поинтересовался моим маршрутом. Старик пробормотал (я не говорю «промямлил» только из‑за его желания сказать фразу отчетливо и громко), что все машины, поворачивающие на эту дорогу, едут в Сентополис, а ему лишь бы добраться до какого‑нибудь города.
Я наконец вырулил на одностороннюю трассу почти без поворотов и ответвлений, где можно развить большую скорость, и разогнал машину до отметки 150 км/час. Двигаться медленнее – нерационально, быстрее – небезопасно. Все машины здесь едут примерно с такой скоростью, поэтому риск – минимален.
Старик тем временем пришёл в себя, обрёл некоторую уверенность и походил уже не на бродягу, а скорее на человека, которого неожиданно постигли неприятности. Он сказал мне несколько слов благодарности и добавил, видимо из желания поднять свой статус в моих глазах, что как раз вышел прогуляться после обеда в гостинице и ждал знакомого водителя, который обычно подкидывал его до полиса. Я ответил дежурной, ничего не значащей фразой, он ещё что‑то пробурчал о преимуществах машин такого класса, как моя, я согласился, и разговор временно утих.
Я‑то знал, что скорее всего он заказал в ресторанчике лишь стакан горячей воды и ломоть хлеба – только чтобы его не выставили на улицу, разрешили отдохнуть в общем зале. Но нельзя просидеть за таким «обедом» целую ночь, и в конце концов старик был вынужден уйти. И тогда он расположился недалеко от двери – там, куда не долетали разговоры посетителей, но еще падал неровными кусками свет дрянных электрических ламп, закрытых давно не мытыми колпаками толстого пластика.
Я протянул ему пакет с едой из своей сумки – до города оставалось рукой подать, там я куплю себе свежей еды. Он не хотел принимать, уверял меня, что не голоден, но рука его, которой он делал отрицательный жест, предательски дрожала. Я пояснил, что дорожные запасы всё равно в городе мне не пригодятся. Тогда он принял пакет и занялся его содержимым, пока я гнал машину по дороге, ориентируясь лишь по бортовым приборам.
Вокруг всё было черным: дорога, бетонная ограда, земля за ней. При свете дня я однажды проезжал здесь, но даже если бы и никогда не бывал, безошибочно мог бы сказать, что земля вокруг черно‑оранжевая, с пятнами серых камней‑валунов, что ограда – серая, кое‑где потрескавшаяся, кое‑где развалившаяся и обнажившая стальные прутья. Всё же по большей части ограда была цела. Черные хлопья пыли кружились вокруг, подобно мухам, вьющимся над разложившимся трупом. Эти хлопья были едкими, как щёлочь, плохо отмывались с металла и одежды, а если попадали на открытую кожу, то вызывали сильное воспаление и нестерпимый зуд. На большой скорости они били в лобовое стекло, словно камни. Из‑за этой чёртовой пыли вне полисов очень быстро темнеет – всего за полчаса от губительного солнца остаются лишь редкие лучи, с трудом прорывающиеся сквозь чёрные облака.
После Апокалипсиса небо днём всегда раскалённо‑белое, так что приходится включать затемнение стёкол. Лишь иногда оно бывает тёмно‑синим. Родители говорили мне, что до Апокалипсиса небо порой сияло лазурью. Но нам достался лишь синий цвет, да мы рады и ему – кто знает, что за небо увидят наши дети.
Бортовой компьютер показал, что до города осталось 85 километров.
Я ошибся: старик оказался скучным собеседником. Так всегда бывает. Те, кто в юности разрабатывают мозг и память, и в старости сохраняют ясность мысли. Те же, кто развивает одни мускулы, обречены на старческое слабоумие. Интеллект в конце концов всегда побеждает силу; интеллектуалы живут в полном сознании и при трезвом уме дольше, чем служат мускулы тем, кто предпочитал занятия с гантелями чтению книг или работе с компьютером. Старик, конечно, вряд ли был когда‑то «качком». Но ещё меньше он занимался тренировкой ума. Его неразработанный мозг мог воспринимать лишь простейшие фразы. Старик еще сохранил привычку к формальному общению, но вести связный разговор ему было уже не под силу: сказывались возраст и нищенское существование. Что ж, можно и помолчать, не впервой.
Расстояние до города продолжало неуклонно сокращаться. Мелькали цифры на дисплее бортового компьютера: 50 километров... 45... 40... 20...

* * *

Вскоре показались огни. Их неровная цепочка и создавала иллюзию горизонта. До этого я ехал в непроглядной, вязкой темноте, видя лишь тридцать метров перед своей машиной. Теперь же в разрастающемся свете пришло ощущение скорости. Здравствуй, Сентополис. Ещё один город, ещё один островок во тьме. Да, я – человек городской, я не могу представить свою жизнь без города. Вне города я чувствую себя моллюском, случайно покинувшим надежную раковину.
На въезде – быстрая проверка документов. Мои были в полном порядке, Клан постарался. У старика же штампа полиса не оказалось, ему придется проходить регистрацию в полном объеме. Занимает это почти целый день. Бесконечная волокита, нервное ожидание, медицинская экспертиза, проверка по базам данных – не всплывал ли этот человек в других полисах, не сделал ли чего такого, что запомнилось службам наблюдения – не обязательно противозаконного. Потом – психологический тест. Полис нельзя упрекнуть: он старается поддерживать здоровье своего мирка. Хотя бы так.
Но настоящее гниение не приносится извне, оно начинается внутри.
Я попрощался со стариком, он поблагодарил меня и пробормотал что‑то про то, что нечасто встретишь такого хорошего человека. Да уж, я, оказывается, хороший. Слышали бы его сейчас в Клане, может, изменили бы своё отношение ко мне.
Вежливый офицер службы охраны вернул пластиковые карточки моих документов и скомандовал открыть проезд.
Я очутился в коридоре, освещенном пуговками огней на стенах. Пунктирная линия, ведущая к жизни. Нить Ариадны – сказал бы мой отец. Жаль, я не понимаю смысла этого выражения. Ариадна, видимо, была изобретательницей освещения в туннелях. А может, это связано с прошлым – с чем‑то, бывшим ещё до Апокалипсиса.
Я выехал из коридора на улицу города. Он сомкнулся надо мной, сжал в своей ладони. Огни зданий, шум ремонтных работ, снующие машины и пешеходы – это ещё не город. Чтобы почувствовать полис, надо открыть окно, вдохнуть его воздух, посмотреть на его небо, ощутить его особенный дух. Здесь люди в безопасности. Им не грозит жестокое солнце и излучение отравленной Апокалипсисом земли, не вреден воздух, очищенный и не похожий на ту смесь, что витает над покинутыми областями планеты. Во всём мире сейчас около сотни полисов. А людей – два миллиарда. Это много. А ведь до Апокалипсиса их было 8 миллиардов. Ха! Я сыт по горло и двумя. Да, с моей точки зрения, нас чересчур много.
Мы живем в полисах, имеющих всё необходимое для автономного существования. Одни города огромны – например Мерополис, насчитывающий 50 миллионов человек. Таких только пять. Больше всего полисов с населением 10‑30 миллионов человек. К их числу относится и пятнадцатимиллионный Сентополис. Третья группа – десятимиллионные полисы. Так сказать, порог выживаемости – меньшее число жителей не способно создать и поддерживать необходимую инфраструктуру. После Апокалипсиса остатки населения Земли объединились на тех участках планеты, где ещё можно было существовать. Так возникли полисы, а через пять лет вне их пределов образовалась мёртвая зона. Маленькие гостиницы и ресторанчики вдоль дорог прикрыты индивидуальными куполами, но они не выживут без помощи полисов. Защитные поля самих полисов съедают уйму энергии, но без них мы умрем. Потому что Апокалипсис был действительно концом Земли – «старушки Земли», как говорит поколение моих родителей, родившееся до катастрофы и умирающее сейчас. Прежняя общественная организация давно забыта. Её сменила полисная система. Соты, ячейки, соединённые сетью магистралей...
Сотня полисов... Но лишь немногие из них обладают индивидуальностью. Обычно – нагромождение зданий из сталепластика, бетона, стекла и металла. Таков, скажем, Горополис – мой «родной» город. Сентополис же подчинил свою архитектуру одной‑единственной идее. И эта идея – высота.
Даже простые здания‑коробки по углам имеют шпили, тянущиеся в небо. Есть строения, напоминающие пирамиды из поставленных друг на друга брусков. Они украшены колоннами, поддерживающими замысловатые бельэтажи. Экономится каждый метр пространства, но над головой небрежно раскинулись причудливые арки и витые спирали. Чтобы в темноте было видно всё здание, до вершины самого высокого шпиля искусно сделана подсветка, создающая магнетические картины.
Раз увидев Сентополис, его уже не забыть. Я здесь лишь второй раз, многое, естественно, уже не помню, но бортовой компьютер указывал путь в соответствии с заложенной Кланом программой. И, повинуясь ей, я свернул с главных улиц, сожалея, что лишен возможности полюбоваться ночным городом. Ничего, еще будет время.
Но во мне появилось раздражение, такое частое в последние дни, что есть повод для беспокойства. На этот раз я недоволен тем, что, повинуясь компьютеру, сам становлюсь машиной: сворачиваю по сигналу в нужные повороты, не выхожу из намеченной заранее колеи. Нет, я мог бы выключить на время бортовой компьютер, проехать до конца по каждой из главных улиц полиса, но понимал неоправданность таких действий и потому следовал дальше, сверяясь с показаниями маленького бесстрастного экрана, где все улицы – и красивые и обычные – лишь зеленые линии на черном фоне. Только главные магистрали обозначены чуть более широкими. Всё понятно, простой компьютерный язык, только важная информация. И я не вправе упрекать компьютер. У меня самого на затылке – там, где голова соединяется с шеей, – скрыта под длинными волосами стальная полоска с разъёмами, от которой в мозг уходит плата. Моя плата. Мой дополнительный орган. Ещё одна часть мозга. То, что роднит меня с компьютером.
И теперь уже я злился на себя – за то, что хочу нарушить продуманную программу действий, составленную Кланом ради моей безопасности. Ведь всё равно Клан оставляет мне свободу выбора: кроме этой программы я имею лишь несколько указаний в своём ноуте, которые – по мере моей жизни здесь – будут терять значение. Так ребенка сначала учат ходить, потом поддерживают, потом он бежит сам, а родители лишь смотрят на него с радостью.
Еще я злился на себя за то, что слишком несдержан и чересчур быстро возбуждаюсь по пустякам. И это несмотря на клятвенное обещание Клану больше не допустить такого срыва, как тот, который случился два года назад. Антей, чьё место я займу в этом полисе, внешне всегда остается спокойным, несмотря на то, что внутри него бушует вулкан. Это стоит ему немалых нервных затрат, зато реакции его гораздо безопаснее для окружающих, а поступки – менее предсказуемы для врагов. О том, что именно он чувствует на самом деле, могут догадаться лишь его самые близкие друзья, которых всего двое: я и Анри. Есть ещё просто друзья, товарищи, знакомые, но никто из них не разгадал его и никогда не поймёт.
Вот я, кажется, и добрался до района, где находится квартира моего друга, которую он любезно оставил мне. Если бы не предложение Антея заменить его в этом полисе, я бы еще долго ждал допуска к работе.
Антею представилась возможность перейти в другое место. Он всегда любил менять полисы. Поэтому без колебаний согласился, а мне предложил назначение в этот город. Клан поручил ему новое дело, но Антей даже не распечатал диск с отобранными для задания материалами, ведь там не было пометки «срочно». Сейчас этот диск лежал у меня в сумке среди тех, которыми меня снабдили в Клане, как заступающего на пост.

* * *

Район был не самым захолустным, но и не самым шикарным. Обычный средний район. Через пять улиц – главный проспект, пронизывающий весь полис. Так что можно считать, что мне повезло, очень повезло с жильём. Спасибо Антею.
Коробки домов снабжены обязательными шпилями и башенками по углам, в которых сидят каменные горгульи. Светятся окна, слышны разговоры, ревут отъезжающие автомобили. Вот, наконец, и мой дом – точная копия остальных.
Я вышел из машины, повесил сумку на плечо, запер дверь и щелкнул пультом противоугонной защиты. По недавно принятому закону собственник машины имеет право ставить на неё любую систему – вплоть до такой, которая убивает угонщика на месте. Это очень сложные системы, следовательно, очень дорогие, ими оборудуют лишь самые лучшие автомобили. Естественно, может позволить себе подобную роскошь и мой Клан, который сам эти системы и производит.
Я огляделся по сторонам – случайных прохожих не было: люди в это время либо сидят по домам, либо отдыхают в развлекательных центрах полиса.
Я поправил плащ, чтобы в случае необходимости быстро выхватить оружие, поудобнее перевесил сумку и вошел в подъезд. Свет мне не был нужен – плата в мозгу анализировала звуковые волны, тепло, запахи и вообще любые мелочи. Зрительному нерву передавалась информация о помещении, и я видел его так же ясно, как если бы горели огни. Только я пока не мог различать цвета и мелкие предметы, поэтому все стены казались серыми, а кучи мусора угадывались лишь по очертаниям – подобные препятствия плата воспроизводила в виде многогранников того же серого цвета. Конечно, анализ картинки требовал некоторого напряжения и истощал мои силы, но ходить в темноте с фонариком было бы в сто раз глупее.
Длинные, темные коридоры, заваленные всяким мусором и хламом. Единственное их достоинство – в них сложно заблудиться. Если смотреть сверху, каждый этаж напоминает пластиковую коробку из‑под обуви, поделенную перегородками на отсеки‑квартиры. Идея архитектора понимается сразу, но иногда теряешься в однообразии коридоров. «Может быть, – усмехнулся я, обходя ворох одежды, поверх которого лежал искорёженный шкаф, – люди навалили здесь мусор для того, чтобы ориентироваться в этих безликих стенах». Но скорее всего им лень было дотащить мусор до мусоросборника. Или они просто решили не рисковать и как можно быстрее вернуться в свою квартиру. В любом случае те, кто загрязняет собственное место проживания, вызывают у меня чувство омерзения.
Лифт некогда освещался лампой, но ныне вместо неё торчали только голые провода. Стены его покрывали надписи и грязь, и я порадовался, что плата не передаёт мне эту информацию. Квартира с номером 1314 – это тридцатый, самый верхний этаж. Оттуда видно далеко– почти весь полис будет лежать подо мной в море огней. Если я правильно рассчитал, то окно выходит на ту сторону, где нет других высотных зданий.
Я вставил в щель замка входную карточку, набрал код на засветившейся голубым светом панели, дверь мягко отъехала в сторону, и я вошел. Дверь за мной мягко и беззвучно закрылась. Уже ничего не опасаясь, я включил свет и приступил к осмотру комнаты.
По простоте дизайна она показалась мне маленькой копией дома: те же стены‑перегородки, разделяющие кухню, ванную и жилую площадь. Первым делом я зашел в ванную. Душевая кабина, рукомойник, унитаз. Всё содержалось в отменной чистоте, резко контрастировавшей с тем бардаком, который я видел за дверью, стеной отгородившей квартиру от остального мира.
Я смыл с рук и лица налипшую за день грязь. Холодной водой – я не терплю тепла и любителей мыться полукипятком не понимаю. В теплых потоках мне мерещатся хлор и другие вещества, добавляемые в воду для её очистки, а ледяная струя хоть немного напоминает кристально‑чистую воду, добываемую из глубоких подземных скважин.
Наконец я вошел в комнату и огляделся. Каждое помещение, где жили достаточно долго, говорит что‑то о своём владельце. Так и тут. Комната оказалась не очень большой– 3 на 3,5 метра правильный прямоугольник, в одной короткой стороне которого вырублено окно, занимавшее треть стены, а напротив него – дверь. Из мебели наличествовали только стол, стоявший слева от окна (Антей – левша), стул, вешалка для одежды, маленький холодильник и низкая жесткая кровать, стоявшая в противоположном от стола углу. Стены без обоев: бетонные, серые, с мелкими дырочками и камешками. Пол затянут гладким мягким пластиком.
На стенах висели пять плакатов. Их Антей, по своему обычаю, не стал снимать, переезжая на новое место. Некоторые люди не переносят подобную продукцию, другие, как Анри, используют её в огромном количестве, часто меняя. Антей же находил плакаты, которые ему очень нравились, но не брал их с собой в случае переезда – говорил, что снимаемое кажется ему старым и жалким, будто умершим. На новом месте он находил другие. Он не прятал за плакатами серые стены – плакаты были окнами.
...Человек с оружием, в доспехах древних времён, какие носили за много веков до Апокалипсиса... Странное смешение цветов, образов и форм на картине, названной автором «Возрождение». Особенно выделялась тянущаяся вверх тонкая рука, с пальцев которой срывались алые капли крови... «Сумрак» Алессандро Марино: серое небо смешивается с лазурным, а из здоровых, сильных тел людей, раздирающих в отчаянии собственную плоть, вылезают серые существа, отвратительно усмехающиеся и скалящие зубы...Две картины Горнева, пережившего Апокалипсис, создавшего с десяток полотен, запечатлевших мир до катастрофы, и вскоре умершего от анеминии головного мозга.
Анеминия – ужасная болезнь, убивающая организм за три дня. До сих пор никто не знает её причин, никто не знает и способов лечения. Возможно, до Апокалипсиса художника, как и других несчастных, сумели бы спасти, но нам – с нашими‑то технологическими возможностями – это не под силу. Апокалипсис отбросил нас в технологическом развитии – так карабкающийся на гору человек внезапно срывается почти с самой вершины и падает к подножию. Бесконечен список того, что мы потеряли. Сколько изобретений, технологий, идей, результатов поиска миллионов ученых утрачено! Единственное, чего не могла медицина до Апокалипсиса, – это воскресить мертвого. А в остальном она была практически всемогуща – для тех, кто мог заплатить, конечно. Определённо – до Катастрофы Горнев был бы спасён, как и многие другие талантливые люди, сраженные болезнями, принесёнными Апокалипсисом.
Из репродукций Горнева были «Лес» – гигантские прямые стволы, россыпь росы на близких листьях, несмелое утреннее солнце, пробивающееся сквозь ветки, – и моя любимая «Белая птица». Художник потрясающе изобразил закатное море, переливающееся всеми мыслимыми красками палитры. В середине пейзажа из сияющей огнем половины в половину черную скользил легкий парусный корабль, на носу которого стояла, протянув руки перед собой и держа в них комочек света, девушка с длинными развевающимися волосами, в белых, ниспадающих складками одеждах. Корабль и девушка светились изнутри; белые паруса и белые одежды походили на крылья птиц. Интересно, кого имел в виду автор, называя так свою картину?
Покончив с осмотром комнаты, прежде всего я передвинул стол на правую сторону от окна. Отстегнул кобуру с шотганом (модель Auturner #DF12), висевшую под моим плащом, положил на стол, снял широкий пояс, на котором, кроме остальных необходимых страннику вещей, крепился полуавтоматический пистолет Holtzer&Shuitz #321.
Оружие всегда было гордостью Клана – не меньшей, чем компьютерные системы. К нему относились с таким же благоговением, как и к ноутам – переносным компьютерам, созданным специально для тех, кому в мозг вживлялась плата.
Шотган был одноствольным, с автоматической перезарядкой. В обойме – шесть патронов, которые производятся любых видов и на любой вкус. Он с виду похож на обычную 12‑ю модель, свою двуствольную сестру, но то, что принимают за второй ствол, – подствольный патронник. Другие известные мне модели требуют ручной перезарядки после каждого выстрела и не предусматривают возможности использования стольких видов зарядов, к моему же шотгану прилагается комплект сменных стволов разного калибра, гладкоствольных и нарезных. Лично я обычно устанавливаю нарезной ствол 13‑го калибра и заряжаю шотган разрывными патронами, превращающими живую плоть в кровавое месиво: если даже заденешь противника – добивать не требуется. В пистолет же я вставляю бронебойные патроны со стальным сверхтвердым сердечником. В обойме их 13 штук, пробивающих почти любую защиту. Даже такую, какая сейчас на мне: легкий и обманчиво тонкий панцирь из делибдена – лучшего из известных сплавов, повторяющий рельеф мышц стилизованными квадратами и прямоугольниками.
На поясе со стороны спины я ношу ещё и кинжал из воронёного сплава в ножнах, длина лезвия 30 см. Конечно, он не идёт ни в какое сравнение с клинками Хранителей, но всё же пулю иногда надёжно заменяет.
Плащ повис на вешалке, панцирь я зашвырнул в угол – как же я устал от этого металла за последние дни! Плащ‑то не утомляет, потому что сделан из политанара – плотного, мягкого материала, водонепроницаемого и лёгкого, будто поглощающего свет. Другие, может, предпочитают кожаные плащи, но кожа быстро изнашивается, за ней нужен особый уход. Политанар легче и занимает меньше места в сложенном виде, к тому же элементарной термической обработкой можно залатать любую дыру – причём так, что плащ будет выглядеть, как новый.
Я подошел к столу и начал распаковывать свою сумку, выкладывая сокровища, бережно хранимые, по крупицам собираемые, для меня бесценные. Вот моя любимая ручка, вот любимый блокнот, статуэтка, кусочек оплавленного стекла. Последним я достал свой серебристый ноут, состоящий из двух легко разъединяемых частей – матрицы экрана и основного блока. Рядом легла пластиковая коробочка с дисками.
Я не знаю, почему все носители информации, какую бы форму они ни имели, принято называть дисками: и пятисантиметровые квадраты, на которых информацию можно перезаписывать сколько угодно раз, и круглые пластины – те же 5 см в диаметре, куда информация заносится лишь раз, зато её невозможно случайно уничтожить. Наверное, это традиция, идущая из прошлого – как многие другие наши традиции.
Экран занял немного наклонное положение, мигнул, включаясь одновременно с главным блоком. На ноутах нет ни одной кнопки – зачем кнопки тем, кто общается с компьютерами через плату в голове? – лишь разъемы для проводов и беспроводной связи, да ещё один специальный разъём, пока закрытый на моём ноуте заглушкой. Надеюсь никогда им не воспользоваться.
Операционная система загрузила необходимые файлы и пригласила меня к работе. В ящике стола нашлась карточка для доступа в Сеть полиса, заботливо оставленная Антеем, чтобы мне не пришлось бегать сразу после приезда и искать в незнакомом городе столь нужную вещь. На карточке оказалось зарезервировано 60 минут, остальное можно купить, не выходя из дома, – достаточно вставить в щель ноута свою кредитку и оформить заказ.
Но пока рано было соваться в Сеть, сначала надо ознакомиться с тем квадратиком, который оставил мне в конверте Антей.
Квадрат лег на считывающую панель системного блока ноута, потребовал тут же индивидуальный пароль, имевшийся у каждого члена Клана, проверил его и наконец обратился ко мне по имени.
После ознакомления с заданием я долго думал: злиться мне на Антея или радоваться возможности выслужиться, загладить свой двухгодичной давности проступок?.. Решил пока оставаться бесстрастным, как и подобает доблестному адепту Клана, получившему очередное задание. Эмоции вредят даже воинам, а уж для меня и вовсе смерти подобны.
Клан был обеспокоен тем, что готовится диверсия против наших союзников, но не имел точных сведений ни о тех, кто планирует операцию, ни о тех, против кого она направлена. Добыть информацию следовало мне. Если появится что‑то новое, ко мне немедленно прибудет курьер. Ещё бы, Клан всегда отслеживал перипетии непрекращающейся скрытой борьбы, которая в любом случае могла сказаться на его интересах, даже если напрямую нас не касалась. Ставить в известность союзные Кланы пока запрещалось... Да, сразу самое нелюбимое мною занятие – скучный сбор данных, пассивная разведка.
Информация! Ты стала нашим богом, которому мы ежедневно поклоняемся перед сверкающими матрицами наших алтарей‑компьютеров! Мы верим в Тебя, мы верим Тебе! Не потому, что Ты благо, – любое благо можно обернуть во вред. Мы служим Тебе, потому что Ты бесстрастна. Ты можешь останавливать падение в пропасть, а можешь низвергать в такие клоаки, о которых боятся даже упоминать. Иногда обладание Тобой спасает чьи‑то жизни, а иногда Ты ведёшь к гибели прикоснувшихся к Тебе. В конце концов всё можно свести к Информации, и прежде всего – жизнь и смерть, ибо обе они суть лишь этапы постижения Тебя.
Некоторые считают, что есть некая субстанция, вмещающая в себе всю Информацию, но это абсурд. Потому что любой абсолют абсурден по определению. Мы не отделяем себя от Информации: без её потока мы не можем существовать, как не могут существовать наши тела без органической пищи и воды. Если отрезать человека от мира, принудить его к вынужденному безделью, то он начинает вскоре искать то, что могло бы дать ему хоть глоток Информации: сведения, ощущения, опыт. Отсутствие новых данных заставляет человека предаваться воспоминаниям. В них он начинает искать опору для своих чувств и ощущений, чтобы переработать их в новые мысли, в новый опыт – топливо, питающее его мозг. Без такой работы он просто сходит с ума, либо его разум испытывает серьёзные деформации. Таким образом, человек не может существовать без пищи, без воды, без воздуха и – без Информации.
Когда человеку скучно, когда он говорит, что ему нечего делать, – это признак того, что информационный поток, его питающий, истощился. Одни – плохо наполняют свой мозг и довольствуются случайным притоком фактов. Другие – их немного (и мне приятно сознавать свою к ним принадлежность) – почти никогда не скучают. Лично я не могу припомнить, когда испытывал это чувство в последний раз, ибо в любой момент способен занять свой мозг воспоминаниями или размышлениями, и это может длиться почти до бесконечности. Даже в одиночестве я не скучаю. И мне никогда не понять тех, кто изнывает и мается от безделья, фанатично цепляясь то за просмотр телетрансляций и новостей, то за Сеть.
Мы много думали о природе Информации, о её изменчивости и небезопасности для неподготовленного ума, но вскоре оставили свои попытки ограничить её каким‑либо определением и теперь просто живём, впитывая информационные потоки, как воздух. Есть люди, чья потребность в Ней развита до максимума – именно они становятся вождями. Те, кто способен удовольствоваться малым кусочком Её, кто не ставит целью жизни поиск Её, занимают вспомогательные роли. Они – живой материал, топливо для костра Прогресса, греться у которого будут только вожди.
Я помню Пять Заповедей Информации, которые мы заучивали наизусть:

1. Счастливы ищущие Информацию, ибо они обретут Её.
2. Счастливы умирающие во имя Поиска Информации, ибо их смерть есть продолжение Поиска Её.
3. Достойны презрения останавливающие Поиск Информации, ибо Она подобна песку в ладонях, снегу в руке, воде в горсти: Она ускользает от недостойного; с течением времени теряет ценность однажды добытое; ничего не получает остановившийся.
4. Да помнит Ищущий, что Информация может нести и вред, и благо лишь в соприкосновении с людьми. Сама же Она – нейтральна и бесстрастна.
5. Пусть помнит Ищущий, что не всякая Информация правдива и не всякая Информация может быть доступна каждому, но мудрый найдет Её поток там, где другие видят лишь тонкую струйку.

Мы, Ищущие Информацию, подобны человеку, идущему через пропасть по ветхому, качающемуся мосту, который в любое мгновение может оборваться; мы подобны человеку, несущему в руках огонь, озаряющий путь, но могущий спалить дерзкого в любое мгновение.
И кому же, как не нам, знать, что таит в себе обладание Информацией, – нам, проклинающим себя за своё знание, но непрерывно ищущим новое...
Что ж, задание мной получено, пора познакомиться с теми, с кем придется работать в этом полисе.

* * *

Сеть представляет собой сущность, которую нельзя причислить ни к идее, ни к материи. С одной стороны, её образуют миллионы компьютеров города, подключённых к ней, и Сеть существует только в них. Однако она проявляет свойства, наводящие на мысль о независимости её от физических носителей. Она сферой окутывает обычный мир и способна спонтанно меняться вне зависимости от воли людей. Многие теперь для работы в Сети надевают специальные шлемы или костюмы, которые помогают сделать виртуальный мир почти реальным. Сначала это обмундирование использовалось преимущественно в игровых целях – в Сети полным‑полно виртуальных миров, в которые каждый день погружаются миллионы пользователей. Но вскоре оно вошло в моду и при проведении официальных и неофициальных мероприятий в Сети – для более полной иллюзии общения. И постепенно костюм превратился в непременный атрибут пребывания в виртуальности.
Для обывателя Сеть составляют лишь компьютеры‑серверы, на которых располагаются сайты. По сайтам можно путешествовать в поисках всякой всячины... Но для нескольких сотен людей Сеть имеет ещё одно измерение – компьютеры пользователей. Через Сеть можно подключиться к любому из них. Не скажу, что это очень просто, но для умелого хакера – не проблема.
Мой вызов ушёл в Сеть полиса, натолкнулся в нескольких местах на временные помехи, наконец прорвался через препятствия к намеченным целям.
Я закрыл глаза, и плата, получая информацию из ноута, начала формировать в моей голове образы...
... Я просыпаюсь на прохладных каменных плитах, встаю и оглядываюсь по сторонам, ожидая своего визави. Для встречи я выбрал зал, уставленный колоннами, с широкими хрустальными окнами в чёрных мраморных стенах. За хрусталём угадываются облака – словно я нахожусь в башне, вознёсшейся высоко в небо или медленно взлетающей вверх сквозь плотные белые слои. За спиной что‑то глухо щёлкает, и я оборачиваюсь навстречу сиянию, в котором материализовывается мой собеседник. 
Он примерно моего роста. Длинные белокурые волосы ниспадают на плечи, прикрывая от посторонних глаз плату. Глаза черные, пол ними мешки, как будто он дня три не спал; лицо осунувшееся, худое. Но движения уверенные, без суетливости. Он и говорит неторопливо, тихим спокойным голосом. 
А я так устал от крикливых, резких голосов. Никогда не доверял вопящим истерикам. Мне приятны в человеке уверенность и несуетность. 
На тонких губах пришельца появляется приветливая улыбка, могучие руки поднимаются по мере нашего сближения. 
– Рад видеть тебя, соклановец, – говорит он, кладя мне левую руку на правое плечо, а правой крепко пожимая мою. – Давненько мы не встречались, Митер, – два гола, десять месяцев и три дня пролетело. 
– Здравствуй, Риен, твоя память всегда безупречна, – отвечаю я, кладя свою левую руку на его правое плечо. 
Да, время летит, размывая образы дорогих тебе людей. Поэтому при встрече глаза невольно ищут в первую очередь произошедшие в знакомом лице изменения. 
Риен – один из моих самых близких и верных товарищей – живет в этом полисе с незапамятных времён. Он распределился сюда сразу после окончания обучения, когда нам было по 25 лет. Тогда мы получили звания адептов и разъехались по местам. Но его работа оказалась менее эффективной, чем можно было предполагать, поэтому он всё ещё ни разу не покидал Сентополис. Я же получил статус вольного адепта, перемешался из полиса в полис, выполняя задания Клана. Почти три гола назад побывал и здесь, конечно, встречался с Риеном, но так как та командировка носила чрезвычайно конфиденциальный характер, нам удалось увидеться лишь в виртуальности. Об этом я долго потом жалел. Вель Риен – человек открытый и честный, с ним всегда приятно поговорить, обсудить какие‑то проблемы, высказать наболевшее... 
Риен обходит зал, заложив по привычке руки за спину, неторопливым шагом, чётко перемещая вес тела с каблука на носок шикарных ботинок. Каблук‑носок... Каблук‑носок... Каблук‑носок... Словно мерцание лампочки, сигнализирующей, что энергопитание в норме. 
– Ты, я вижу, своим вкусам не изменяешь и предпочитаешь всё тот же антураж – высокие колонны, ажурные потолки, хрустальные окна... Да, ты всё тот же Митер, которого я когда‑то знал... 
– Что значит это твоё «когда‑то знал»? Уж не намекаешь ли ты на ... 
– Не буду скрывать: намекаю. Меня поразило это известие. Твоя вспыльчивость ни для кого не секрет, но не до такой же степени. Ты вёл себя, словно обычный воин, а не адепт, прошедший специальную тренировку. Пожалуй, даже воин не позволил бы себе такой всплеск эмоций. 
– Ты ознакомился с моей историей через общую базу данных? 
– Да, сначала курьер привез мне очередную базу, потом я отправил запрос Анри, и он не скрыл от меня деталей, – отвечает Риен, глядя мне в глаза. 
– Анри?! 
– Ты удивлён? 
– Ещё бы! Когда нужна точная информация, к нему редко обращаются. Ведь всем давно известно, что у него нельзя отличить истинное от ложного. Он слишком легкомыслен и слишком любит пошутить. 
– Антей так не думает. Это он посоветовал мне обратиться именно к Анри. Да, многих Анри раздражает. Но в данном случае у него есть неоспоримое преимущество – он твой друг, а остальные, кто мог бы предоставить мне информацию, твоими друзьями не являются и подробностей знать не могут. 
– Пусть так. И что? Ты меня упрекаешь? 
– О, нет: не в моих правилах оценивать поступки других. Просто на твоём месте я бы поступил иначе. Последствия, возможно, были бы более печальными, но... Ты меня изумил – ведь я считал, что знаю тебя хорошо... Очень неприятно – обманываться в людях. 
– Спасибо, утешил. 
– А что теперь? Ты проездом? Или займёшь место Антея? 
– Второе. 
– Анри бы сказал: « Что за наказание! Опять ты! Нигде от тебя покоя нет! Свалился на мою голову!..» Но я не Анри, и поэтому говорю: «Добро пожаловать, друг! Мои поздравления. Ты попал в хороший полис. Я сброшу на твой ноут информацию по нему. Рассчитывай на мою помощь». 
– Благодарю, однако Антей оставил мне достаточно советов. 
– Брось, разве он может дать тебе то, что есть у меня? Я могу подсказать тебе, например, где здесь лучше всего перекусить. 
– Ты удивишься ещё раз, но Антей прежде всего передал кучу адресов своих любимых злачных мест. 
– О, бедный я! Все друзья на поверку оказываются не теми, кем я их считал! 
– Ну не надо, не переживай!.. Антея мало кто может понять до конца. 
– А клуб «Пол деревом» входит в его список? 
– Не знаю, я ещё не просматривал диски внимательно. 
– Запиши себе на всякий случай это название. 
Я киваю и пополняю память своего ноута, безусловно, ценнейшей информацией. 
Риен поднимает голову, прислушивается к чему‑то, быстро говорит, что ждет меня в указанном клубе завтра в 22 часа, и исчезает, откликаясь на зов реального мира... 
Я постоял немного один, улыбаясь своим мыслям. Риен всегда оказывал на меня действие успокоительное и взбадривающее одновременно – если только возможно подобное соединение... Однако пора выхолить из чата... 
...Я снова воззрился на экран монитора, нашел адрес другого соклановца, третьего, четвёртого, пятого... С ними я не стал организовывать индивидуальные встречи и собрал всех вместе... 
...На этот раз я выбрал увешанную коврами комнату в восточном стиле. На полу, тоже покрытом мягким ковром, лежат удобные подушки; на маленьком столике, вокруг которого они раскиданы, курятся благовония. 
Мои собеседники приходят не сразу. 
Сначала появляется Ната – адепт, наша с Риеном одногодка. Короткие чёрные волосы уложены так же, как и во времена нашего обучения, едва закрывая уши и плату на затылке. Когда она не движется, то кажется маленьким черным зверьком. Впрочем, редко мне доводилось видеть её в покое. Обычно, бесцельно перемещаясь, Ната весело щебечет о всякой ерунде. Хотя она может говорить и дельные веши, когда это касается чего‑то важного. 
Большими глазами она удивлённо смотрит на меня, видимо, не в силах поверить в моё появление в Сентополисе. 
– Ну, здравствуй, Ната, – говорю я, протягивая руку для приветствия. 
Она слабо её пожимает и улыбается: 
– А я‑то думала, что тебя держат в заключении, словно дикого зверя. 
– Даже зверей иногда выпускают из клеток поразмяться и показать себя. Или для того, чтобы затравить. 
– И сразу пессимизм! Тебя, Митер, не переделать никому и ничему! Бьюсь об заклал, что ты скоро опять влипнешь в очередную историю! 
– Типун тебе на язык! Только выпустили, только доверили пост – я теперь буду смирным, совсем‑совсем ручным. Я буду сидеть тихо и выполнять задание Клана. 
– Тебе дали задание? И пост? Так ты вместо Антея будешь? 
– Погоди, погоди, не всё сразу. Вот и остальные подтягиваются. Ты же знаешь: я ужасный лентяй, не люблю рассказывать одно и то же по десять раз. 
За Натой почти одновременно появляются Ангус и Михаил – очень опасные, очень быстрые и опытные воины. Им я инстинктивно не доверяю, всего не раскрою, хотя ничего конкретного против них не имею. Так уж сложилось в Клане. Адепты и воины – не то чтобы конфликтуют или конкурируют между собой – нет, просто держатся особняком. Скажу прямо: не всегда это на пользу делу, которому мы сообща служим. 
– Привет, адепты, – бросает Ангус. 
Михаил лишь кивает и спрашивает: 
– Надолго к нам, Митер? 
– Надолго. На пост. 
– А‑а, – протягивает Михаил, словно только этого и ожидал. – Вместо Антея, значит... Что ж... Надеюсь, сработаемся. 
– Я в этом не сомневаюсь. 
Воины почти не двигаются: в виртуальность они не вошли и наблюдают сейчас за происходящим здесь на своих экранах. Такова специфика их профессии. Они даже говорят с нами не через плату, а через микрофоны, подключенные к ноутам, причем их ноуты – самые обыкновенные, с кнопками и клавиатурой. Воины могли бы воспользоваться виртуальными костюмами, но привычка всегда оставаться настороже – ввиду возможности внезапного нападения – определяет их поведение. 
В очередной вспышке оформляется силуэт и шагает к нам. Длинные синие одежды, зачесанная назад густая грива соломенных волос, неизбывная боль в серых глазах – это Андариан, аналитик. Он из тех людей, которые считают, что если их будут звать не Михаил или Евгений, а Роган или Альдор, то относиться к ним станут серьёзнее – будто звучание имени добавляет значительности. 
Лично я придерживаюсь другого мнения. Имя или прозвище должны запоминаться с первой попытки. И чем, интересно, Андариану не понравилось его настоящее имя – Леонид? Соригинальничал, выдумал какую‑то ересь... Моё‑то, к примеру, прозвище – Митер – прилипло ко мне благодаря Риену, который однажды взял и исказил моё имя. А остальным понравилось. Так и пошло дальше – Митер вместо Дмитрия... Анри и Антей тоже лишь немного изменили свои имена... Говорят, Андариан потом пожалел о содеянном, хотел вернуть всё обратно, но многие уже привыкли называть его так, поэтому «перекреститься» обратно в Леонида ему не разрешили... Всё же имя человека не меняет , а человеком Андариан был неплохим, хотя и не хорошим – скорее, просто нейтральным. Такие люли очень полезны Клану, а потому – мне нравятся нейтральные люди! 
– Привет всем, – говорит Андариан. – Приятно видеть родные лица соклановцев. Разве что Риена нет, но думаю, наш коллега уже повидал его в привате. 
«Андариан! Не мог промолчать!» – сверкаю я в его сторону глазами. 
Аналитик, конечно, читает мои мысли по лицу, улыбается и продолжает: 
– А есть ли чем заняться нашему коллеге? Или его о правили к нам в славный Сентополис на отдых? – он залает вопросы, хотя прекрасно знает ответы на них. Дали. Мне нравятся аналитики, которые не скрывают сведений от своих товарищей. 
– Мне дали задание. Точнее, оно осталось в наследство от Антея. Раскрывать его кому бы то ни было я и имею права: это дело категории "В". 
– Это меня тем более радует, что мы все недавно " озадачены" и представь, Митер, на тех же условиях... – отвечает Андариан. – Ты уже освоился в Сентополисе? Никогда не поверю, что Ната и Риен не предложили тебе свою помощь в качестве гидов и советчиков. 
Чёртов аналитик даже заранее просчитал, кто захочет мне помочь... 
– Риен предложил, а... 
– Я просто ещё не успела! – перебивает меня Ната. – Но с удовольствием обещаю взять тебя под свою опеку показать лучшие уголки полиса. Следующая неделя – за мной. И не вздумай отказываться. Второго приглашена будешь ждать сотню лет! 
– У меня и в мыслях не было отказываться, – говор я, склоняясь перед ней. 
Разгибаясь, замечаю насмешливый взгляд аналитика, который красноречиво свидетельствует, что его хозяин и на йоту не поверил моей галантной покладистости. 
– Господа, я думаю, визит вежливости можно считать оконченным. До скорых встреч, – аналитик уходит, а вслед за ним и остальные. Я задержался на несколько мгновений, и, решив, что встреча в целом удалась, тоже отправился восвояси... 
...Теперь мне предстояло нанести другие визиты – менее приятные. Я разослал приглашения и начал пока просматривать информацию, которой меня снабдил Антей. Среди прочего там были и характеристики всех членов Клана в Сентополисе. Я прочитал их и улыбнулся: Антей был как всегда точен в формулировках, тонко подметил внутреннюю суть каждого соклановца. Не зря он по окончании основного курса обучения раздумывал, куда податься – в аналитики или в адепты? Пошел в адепты. Возможно, напрасно. Но порядок таков, что изменить принятое однажды решение нельзя.
Операцию по имплантации платы делают в 10 лет. Чем раньше её проводят, тем лучше человек овладевает возможностями платы, чем позже – тем больше вероятность, что операция пройдет успешно. В 10 лет успех гарантирован в 70% случаев. У 30% детей плата не приживается, и ребёнок умирает. У тех, кто проходит этот естественный отбор, плата не конфликтует с организмом, но все, как один, мы страдаем после операции страшными болями: засаженная в мозг железяка – это не шутка. Несмотря на все предосторожности и современные методы, операция очень опасна... В 20 лет вероятность того, что плата приживется, равна 95%, но человек уже почти не может её использовать, поэтому нет смысла напрягаться. В 9 лет вероятность равна 60%, в 8 – 50%, и т.д.
Я не работал ни в лаборатории, ни в клинике Клана и потому знаю о процессе имплантации только в общих чертах. В конце концов это не моё дело.
Имплантация занимает месяц, в течение которого пациент под полным наркозом, не оставляющим даже снов, поддерживаемый внутривенным и подкожным питанием, лежит в специальной ванне, заполненной жидкой прозрачной массой, пока роботы вставляют плату. Людей к операции не допускают, потому что даже слабого отклонения инструмента, вызванного кровотоком в пальцах, достаточно, чтобы пациент погиб. Поэтому врачи управляют процессом с пульта за прозрачной перегородкой, а роботы медленно делают всё необходимое. Точность и осторожность – предельные...
Когда я проснулся после имплантирования, долго не мог поверить, что прошел целый месяц, – казалось, лишь на секунду прикрыл глаза. Но боль в голове быстро уничтожила все сомнения. Она продолжалась, постепенно стихая, ещё год. Даже теперь иногда ещё случаются её приступы, но всё реже и реже.
Технология имплантации выше моего понимания. Мне она кажется нереальной, я бы поверил в волшебство, если бы не сугубо материалистическое образование, которое дают в Клане. Плату продвигают внутрь очень медленно, выключая мозг человека. Самое трудное при этом – поддерживать жизнь мозговой области, лишая её способности мыслить. Плата тонкая и узкая, она входит в голову до тех пор, пока её конец не упрётся в лобовую кость. Потом уже сама плата медленно приживляет многочисленные тончайшие усики, пронизывающие мякоть мозга. Наконец, она становится частью человека.
Начинается процесс обучения. Ребёнок получает знания Клана и постоянно наращивает интенсивность взаимодействия со своей платой. Что касается знаний, то нам преподавали в общих чертах историю до Апокалипсиса и подробно – историю после него: то, что было до Катастрофы, больше не имеет значения. Ещё мы получали некие начальные сведения о положении человека в мире, о свойствах мира. В обычных человеческих школах объёмы информации несравнимо меньшие. Только в учебных заведениях конкурирующих Кланов, образовавшихся после всемирной катастрофы, работа поставлена на сопоставимый уровень. Каждый из этих монстров владеет своей толикой некогда общечеловеческой кладовой технологического и научного опыта.
Если бы можно было собрать воедино все сведения, которыми обладают Кланы поодиночке, то... как знать? Может быть, и совершился бы коренной прорыв, который напрочь изменил бы жизнь на планете Земля?.. Впрочем, Кланы не намерены делиться. Лишь союзники порой обменивают одни крупицы информации на другие, но очень редко...
Главное при подготовке кланера в нашем Клане – это работа с платой. В 13 лет надо сделать выбор по специализации. Так становятся воинами, адептами или аналитиками. Границы между профессиями вначале нечеткие, можно пробовать себя в любой области. Но в течение года ты должен определиться. Потом – всё: специализация даёт, например, воину столько, что никогда ни один адепт или аналитик не сможет стать таким, как он. И наоборот. Проблема в том, что человек сто раз изменяет своё мировоззрение до наступления зрелого возраста, и если он в детстве хотел быть воином, то не факт, что потом не будет завидовать аналитику.
Все три специализации резко отличаются друг от друга. Воинов меньше всего, их наличие продиктовано необходимостью зашиты при постоянных конфликтах с другими Кланами. Воины становятся боевыми машинами. Для быстроты рефлексов им вживляют какую‑то электронику в спинной мозг и кучу имплантантов в другие части тела. Делается это, к сожалению, только при полном сознании пациента, и потому целый час раздирающей на части боли при установке каждого имплантанта будущим мастерам боя обеспечен. За нечеловеческую скорость, точность и улучшенное восприятие окружающего пространства приходится платить: воины почти не могут использовать свою плату для взаимодействия с компьютерами.
Аналитики лучше всех знают людей: по одной небрежной фразе и паре жестов они точно определяют, каков человек, и даже могут предвидеть поступки других – корень этого умения кроется в знании психологии человека плюс грамотный анализ различных факторов. Почти телепатия...
Аналитиков не больше, чем воинов. Их появление тоже вызвано необходимостью взаимодействия с внешним миром: Клан должен зарабатывать деньги в конце концов.
Половина кланеров – адепты, несравненные владыки компьютеров. Мы сами почти компьютеры. Но вот людей мы знаем плохо. Странно ощущать себя в виртуальности почти богом, а в реальности – просто человеком.
Я просмотрел и другие файлы Антея. Естественно, нашлись и список «достопримечательностей» полиса, и куча всяких советов... Особенно внимательно я изучил информацию по известным Антею членам чужих Кланов. Ведь сейчас мне предстояла встреча именно с ними. Ответы на мой запрос уже пришли...
...На этот раз я не мог выбрать место встречи. Оно определено по согласованию со всеми резидентами и является частью утверждённого ритуала. Мы собираемся в темном пятиугольном холле, в середине которого ярко освещена пентаграмма на полу. Как только подключились все, звучит сигнал выйти из тени. 
Мы одеты в длинные серые балахоны с капюшонами, скрывающими лица. 
Каждому определено место на острие пятилучевой звезды – в соответствии с традицией, идущей с самого первого Совета Кланов. Присутствующие откидывают капюшоны, и я пробегаю взглядом по лицам. 
– Митер, Клан Нейромантов... ‑Я называюсь первым, как вновь прибывший. 
Взгляды всех обращаются на меня. В них я вижу интерес, презрение, ненависть, усмешку... Даже союзные Кланы с недоверием относятся к нам, Нейромантам, провозгласившим союз человека и компьютера. «Человек несовершенен, совершенство компьютера меня пугает...» – сказал Ульрих Дауэрн. Мы пугаем других своей на них непохожестью. Ещё бы! По поводу наших плат каких только гипотез не выдвигали! В основном, конечно, полная чушь. Мы непостижимы для остальных. И это многим не дает покоя. 
Нам всегда было безразлично мнение о нас других людей. Что знают они, которым не дано повелевать компьютером одними только мыслями, не дано думать с точностью компьютера, не дано анализировать свои и чужие поступки, отвлекаясь от человеческих чувств? Правда, мы почти никогда не поступаем так, как велит бесстрастный анализ. Даже понимая, что идём к краю пропасти, мы не сворачиваем, хотя бы все колокола били тревогу и все датчики зашкаливали от близости смерти. Потому что в единении безжизненного компьютера и живого человека рождается сущность совершенно иного порядка, чем обычный человек. Мы не требуем понимания – мы требуем уважения, и мы вправе ненавидеть презирающих нас... 
– Изабель, Клан Пауков, – произносит стоящая справа от меня девушка с длинными черными волосами. 
Высокая, с царственной посадкой головы... есть ли что‑нибудь внутри этой красивой головки? Или под прекрасной оболочкой скрывается душевная серость и пустота? В любом случае она – представитель Клана Пауков, нашего союзника. Пауки последовательно проводят в жизнь план восстановления всемирной компьютерной сети: после Катастрофы связь между городами поддерживают только курьеры на специальных машинах. Для установления надёжных контактов между полисами требуется тянуть линии связи – почти такие же, с помощью которых осуществляют передачу энергии. Это безумно дорогой проект. В наше время все перешли на беспроводную связь – Клану Пауков удалось изобрести новый способ передачи данных взамен существовавших до катастрофы. Он основан на отражении сигналов энергокуполами полисов. Пауки наладили Сети во всех полисах. Конечно, не без проблем, но дело, благодаря им, движется... 
– Диего Альварец, Клан Хранителей, – называется высокий человек с короткими седыми волосами и короткой бородкой, стоящий за Изабель. 
Этот человек – прямо‑таки столп спокойствия, судя по записям Антея. Диего мне понравился сразу – уже самой интонацией голоса и манерой повеления. Хотя наши Кланы и враждуют. 
Хранители – глупцы, они до того привязаны к старине, что даже огнестрельным оружием почти не пользуются. Они предпочитают клинки и метательное оружие. Надо признать: стрела из спрятанного в рукаве арбалета не менее смертельна, чем пуля. Мечи же Хранителей с легкостью рассекают почти любую защиту. 
Однако же это слепое поклонение старине раздражает. Хранители обладают наиболее полными сведениями по истории мира до Апокалипсиса и полны решимости повернуть время вспять. Они ненавидят достижения техники и прогресса. В отличие от нашего свободного Клана или Клана Пауков Хранители у себя установили чёткую иерархию, подчинение младших старшим, беспрекословное исполнение команд. Как будто люди, слепо исполняющие приказы, чем‑то лучше обычных компьютеров! Хранители ненавидят всё, созданное наукой... Интересно, чем бы они питались, если б химики не нашли возможность устраивать подземные плантации выведенных заново после Апокалипсиса растений? Чем бы дышали они, если б не изобретение системы очистки воздуха в полисах? 
Вне городов человека спасают лишь очистительные фильтры машин, иначе мелкие частицы ядовитой гадости быстро забьют лёгкие. Постоянная боль и мучительная смерть обеспечены. 
Хранители возлагают на учёных ответственность за Апокалипсис. И это – знатоки истории! Мне кажется, и дураку должно быть понятно, что только сами люди виновны в том, что использовали науку себе на погибель. Катастрофа не произошла внезапно, ей предшествовало десятилетие упадка и загнивания. А теперь и подавно лишь наука способна вывести нас из тупика. Не знаю, каким путём, но только ей по силам столь грандиозная задача. Ведь когда‑то даже космос осваивало человечество! Осваивало руками и мозгами учёных, а не тех, кто мечтал жить по старинке. Поэтому: к чёрту религию, историю и философию – все эти порождения психических болезней! В будущем есть место только тем, «кто дерзко хохочет, насмешливо свищет, внимая заветам седых мудрецов»! 
Правда, я думаю, что люди никогда не спасутся. Они всегда будут уничтожать самых лучших из своей среды и самых достойных... 
– Воргус, Клан Бионов, – шипит мускулистый парень с четвёртого луча. Он выше меня почти на две головы. 
К этому Воргусу я сразу почувствовал неприязнь, почти ненависть. Я не переношу вида самодовольных самцов, у которых масса мышц пальцев больше массы головного мозга. Бионы презирают нас, лицемерно сокрушаясь по поводу пагубного влияния компьютера на здоровье. Их пунктик – физическая мощь. Они просто помешаны на своих телах! Если бы с таким же рвением они заботились о своих мозгах, пожалуй, им невозможно было бы противостоять. Но абсолютное большинство из них – тупые животные. Только драки, еда, сон и размножение интересуют этих биороботов! Клан Бионов специально занимается мутациями и инъекциями, чтобы наращивание мышечной массы происходило с максимальным результатом в минимальный промежуток времени. Достижения впечатляют. В бою они увеличиваются в размерах, в них вливаются новые силы, поэтому их иногда ещё называют оборотнями. Я – против такого названия: зачем обижать бедных волков?.. Да, Бионы выглядят эффектно – с точки зрения толпы. Полное совершенство тела, владение каждой своей мышцей и т.д. и т.п. Но, видит Клан, как же приятно оборвать жизнь такого совершенства одной‑единственной пулей! Возможно, я так думаю лишь потому, что смерть моего собственного тела вовсе не означает смерти меня самого. С другой стороны, если быть честным – а компьютер, с которым мы в родстве, всегда честен – то надо признать, что одной пулей убить Биона может либо очень меткий стрелок (у них мало уязвимых мест), либо обладатель мощного оружия ‑ такого, как моё. Подобно Хранителям, Бионы ненавидят технический прогресс и науку. Из научной сферы их волнуют только биология и генетика. Они на дух не переносят компьютеры и плохо в них разбираются. Что ж, вольному – воля... Ставка на мускулы – тоже лань истории. Очень далёкой к тому же. Когда‑то мёртвым был тот, кто плохо владел мечом. Сегодня время других героев и других мечей... 
Как я хочу, чтобы именно Бионы плели интриги, скажем, против Пауков, наших союзников! Тогда Клан в качестве мести проведёт карательную операцию, и много этих самовлюблённых молодчиков с могучими торсами и минимально необходимым количеством извилин в голове будут превращены в простые куски мяса, биомассу, из которой Бионы и делают своих воинов... Но что‑то я слишком разнервничался, надо бы следить за собой. Пора скрыть эмоции улыбкой... 
– Конрад Цвегер, Клан Оружейников, – представляется последний кланер, стоящий слева от меня. 
Он низкого роста, на голове – жёсткий короткий ёжик. Постоянная усмешка на его лице может вывести из себя кого угодно, но только не меня – в ней я нахожу признак твердости духа. Его голос тих – он не видит надобности повышать тон. Я уже говорил, что питаю слабость к спокойным, негромким голосам. 
Наши вторые союзники, Оружейники, производят лучшие образцы оружия в постапокалиптическом мире. Они свято хранят свои секреты, продавая лишь самые простейшие образцы – конечно, не такие, как мой Holtzer & Shultz #321, тоже изготовленный Оружейниками. 
Но самое мощное оружие, гордость и силу Клана, они не доверяют никому. Даже в тех редких случаях, когда его добывали с тел мёртвых кланеров, оно просто отказывалось работать в чужих руках. А ведь это мы, Нейроманты, дали Оружейникам секрет этого ноу‑хау. Взамен они снабдили нас замечательными Holtzer & Shultz , патронами всех видов, бронёй и разными другими мелочами, благодаря чему по уровню вооружения Клан Нейромантов прочно занял второе место после самих Оружейников. 
Наш союз с Оружейниками был предопределён их взглядами на будущее, почти совпадающими с тем, чего хотим мы. Они тоже верят в технику, компьютеры и прогресс. Различия между нами не носят характер принципиальных противоречий: мы агитируем человечество двигаться по пути совершенствования компьютерных технологий, информационной суперсферы, в качестве приманки придумывая забавные виртуальные игры, а Оружейники молча создают уникальную продукцию и сбывают устаревшие образцы за деньги, информацию, услуги. В основном их интересуют деньги, потому что остальное они быстро получают с помощью оружия... 
Вот и всё, звезда заполнена. Такое расположение было весьма удобным, так как фланги каждого из нас прикрывали его союзники, а в лицо смотрели враги. Мы воевали с Бионами и Хранителями, Пауки – с Бионами и Оружейниками, Хранители – с нами и Оружейниками, Бионы – с нами и Пауками, Оружейники – с Хранителями и Пауками. Нетрудно догадаться, что союзниками Кланы стали по принципу: враг моего врага – мой друг. Очень удобное расположение, обусловленное целями и задачами Кланов. Главное – не нарушить баланс сил, предотвратить открытое столкновение, которое имело бы катастрофические последствия. Конечно, имеются в виду не встречи представителей сторон, подобные нынешней, а масштабы всей планеты. Властвовать над ней, над человечеством – заветная мечта каждого Клана. Что думают об этом простые люди? Вряд ли кого‑то из кланеров волнует такой пустяк. 
Мы молча смотрим друг на друга. Друзья по необходимости, враги по самой сути наступившей эры... А ведь когда‑то был лишь один Клан – объединение тех, кто не только пережил Катастрофу, но и сохранил массивы знаний прошлого. Благодаря ему после катастрофы наука не откатилась на уровень доиндустриального общества... Древние утверждали, что история учит только тому, что она ничему не может научить. Разделение на Кланы – ещё одно тому доказательство... Но хватит размышлять, пора начинать разговор. 
– Я собрал вас всех, чтобы, по обычаю, уведомить о своём прибытии и вступлении в должность. Теперь я вместо Антея.
Изабель промолчала, Конрад заулыбался ещё шире, Диего сжал губы, а Воргус спросил презрительно: 
– Уж не тот ли вы Митер, который расстрелял несколько десятков человек два года назад, кажется, где‑то в Даунполисе? 
– Вы совершенно правы, – я безразлично смотрю на него. 
– В таком случае я не могу не указать на опрометчивость решения вашего Клана... 
– Вы ставите пол сомнение мудрость моего Клана? – Клянусь платой, этот Воргус идёт на конфликт. 
– Нет, я просто хотел бы напомнить вам, господин Митер, что здесь – Сентополис, и, если вы собираетесь повторить свой подвиг, то, боюсь, не сумеете избежать наказания. Прошу воспринимать мои слова как простое предупреждение. 
Каналья. 
– Я не расположен начинать спор о том, что ещё не произошло. А то, что со мной было, касается только меня. 
По‑моему, я не нарушил установленного порядка представления. Если у вас больше нет ко мне вопросов, то всего хорошего. 
Воргус и Диего исчезают. 
Изабель и Конрад, питая взаимную ненависть, задерживаются чуть дольше, как требует этикет, потом тоже уходят, попрощавшись со мной. Друг с другом они даже не обменялись кивками. Забавно всё же наблюдать таких непримиримых противников. Я ещё успею с ними связаться – завтра. И с каждым в отдельности. Сегодня я слишком устал... 

* * *

...Можно было ещё немного полазить по Сети Сентополиса – там наверняка есть куча интересного. Я заметил, что в каждом полисе его особенности проявлялись и через Сеть: вроде – призрачная паутина, а специфические различия – налицо. Но... не прошёл бесследно целый день дороги, да и новое место ещё не располагало к работе. Поэтому ноут мягко зажужжал, приводя себя в порядок, и выключился.
Никогда не терпел привычки некоторых владельцев придавать своим ноутам некоторую индивидуальность, выращивать в них некое подобие искусственного интеллекта. Их ноуты с ними здороваются, когда включаются, постоянно разговаривают, дают ненужные советы, прощаются при выключении. Тем самым как бы заводится маленький друг, имя которого автоматически присваивается ноуту.
Можно ещё купить голографический проектор и создать голограмму этого самого «друга», говорить с ним, как с живым существом... Я прекрасно знаю, зачем это делается. Знаю, почему на ноуте Анри звонко смеётся и подшучивает над своим творцом девушка. Знаю, почему Антей не терпит ничего подобного. Я сам однажды стёр все файлы своего создания. Безжалостно уничтожил месяц труда, но ничуть не жалею об этом.
Потому что иллюзия ещё сильнее подчёркивает одиночество, и достаточно выключить ноут, чтобы оно хлынуло на тебя из пустоты. Так ещё больнее. Поэтому Анри почти никогда не выключает свой ноут, а Антей, который считает одиночество редким даром, даже не пытался завести себе такого маленького друга. Хотя кто его знает – не пытался ли?..
Лишь когда ноут выключился и экран погас, я понял, что в комнате темно. Только свет города льётся в мою комнату через незанавешенное окно.
Благословенный свет электрических ламп...
Я подошёл к окну и окинул взглядом раскинувшееся передо мной море огней. Вот роскошное освещение фешенебельных районов... Вот маленькие тусклые лампочки трущоб... Вот высокие уличные фонари, выхватывающие круги грязных улиц там, где они царят единолично, и теряющие свой гонор в суете рекламного многоцветья сверкающих проспектов.
Слева, через три улицы, виднеется громадный шпиль, через каждые 10 метров освещаемый направленными вверх прожекторами. Это главное здание городской администрации, городской полиции и городского управления. Шикарное и внушительное строение; жаль, что я не вижу за домами большую его часть.
Справа – океан ночи: там угадываются низенькие дома – однотипные и неприглядные. Редко в каком окне горит свет – энергия в наши дни стоит дорого. Там нечасто умирают от старости – в основном от болезней и голода, а ещё – от рук собратьев‑людей, которые даже на дне жизни не устают завидовать и ненавидеть тех, кто хоть в чём‑то лучше их. Трущобы полиция почти не патрулирует, туда сразу отправляют мертвецкую команду, чтобы собирать трупы, которые в огромном количестве появляются там каждую ночь. Те районы отличает омерзительный запах, вобравший в себя миазмы разложения и гниения, вонь пищевых объедков и человеческого естества. Говорят, там процветает и людоедство.
Прямо перед моим окном стоит молчаливая громада – один из тех исполинов, которые строятся специально для размещения множества мелких фирм и предприятий. Эти организации быстро образуются, быстро распадаются, и на их месте открывается другие.
Интересно, где больше человеческой грязи – в офисах беспринципных грабителей и дельцов или в бедняцких трущобах?
До Апокалипсиса 70% населения Земли находилось за чертой бедности. Это был живой материал, на котором строили своё благосостояние оставшиеся 30%. Из последних лишь несколько тысяч находились у вершины пирамиды, остальные формировали «средний класс». Несколько тысяч – в то время как на планете было 8 миллиардов человеческих существ!.. Сейчас нас 2 миллиарда, ни в чём не нуждаются лишь 10%. Ещё 10% перемешаются из одной группы в другую. И никто никогда – ни до, ни после Апокалипсиса – не испытывал угрызений совести.
Впрочем, какая совесть может быть у машин?
Да, люди давно уже превратились в машины. Утром они просыпаются, завтракают, идут на работу. В середине рабочего дня – короткий обед всухомятку, ведь время – деньги. Потом опять работа, возвращение домой, ужин, тупой просмотр новостей – в Сети или по «ящику», где искусные политики и журналисты ловко играют общественным мнением, подавая события под нужным соусом. Сон. А потом снова – утро, завтрак, работа, обед, работа, ужин, новости, сон, утро, завтрак... Изо дня в день... Неделями, месяцами, годами... Ведь работодатели любят тех, кто отказывается от выходных и редко берёт отпуска. Масса одинаковых, лишённых всякой индивидуальности манекенов, которые сидят и по сигналу лампочки нажимают на кнопки, проверяют качество продукции на конвейере, исполняют один и тот же набор операций, вбитых в них за один день и повторённых с тех пор тысячи и десятки тысяч раз...
Их характеры и биографии напоминают какой‑нибудь простой файл на моём компьютере – создан тогда‑то, изменён тогда‑то... При уничтожении‑смерти файла‑человека никакой информации не сохраняется – зачем, если на очереди многие другие, ничем от него не отличающиеся? Создан в 44 секунды 30 минут 10 часов 3 дня 6 месяца такого‑то года... Имя – название. Фамилия – расширение. Род занятий – тип файла...
Когда‑то людей называли винтиками большой машины, имя которой – государство. Сегодня они тоже не могут претендовать на роль деталей – ведь о деталях всё‑таки иногда заботятся, предохраняют от износа, протирают, чинят. Людей же можно просто заменять – это не проблема. Какая разница, кто нажмёт на кнопку, если этих кнопок – многие тысячи? Да здравствует специализация! Каждому по кнопке! Ничего больше не надо – только кнопки и рычаги... Соединённые усилия сотен кнопок и рычагов дают возможность выжить всему полису. Они избавили людей от необходимости обучаться профессиям.
Четыре пятых нынешнего населения забыли все языки, звучавшие до Апокалипсиса, они знают лишь интернациональную, ставшую обшей для всех, упрошенную смесь. Те, кто на вершине пирамиды, щеголяют иногда и каким‑нибудь «настоящим», предапокалиптическим языком. Ах да, еще Кланы обязательно говорят на одном из «настоящих». Пять Кланов – пять языков спасено от забвения, сбережено во времени... Где же остальные, которых было великое множество на Земле? В конечном итоге и их можно перевести в цифры – так вот пусть цифры и остаются! Люди‑машины не должны обременять свою память лишней информацией.
Не потому ли после Апокалипсиса не создают новых книг, картин, стихотворений и музыки? Лишь поколение переживших Апокалипсис, немногочисленное и быстро уходящее из жизни, пыталось повторить то, что было навеки потеряно. Но в их творениях окаменели боль и ужас Катастрофы. Моё же поколение и следующие не создают ничего, только поделки: ненавязчивые мотивчики, яркие сериальчики, блеклые книжечки, тусклые вторичные картинки и безликие скульптурки – все это делается быстро, по конвейеру, с учётом желаний и склонностей массы, которая с каждым годом становится всё более однородной. И так же быстро всё забывается – ведь на подходе сотни, тысячи, миллионы новых продуктов «духовной пиши». Глотайте жадно, дорогие граждане! Глотайте, а то не успеете! Вот оно – истинно свободное искусство, а вот – совершенная мысль, а вот – гениальнейшее звучание! Всем хватит, каждому подойдёт. Агентства по исследованию психологии людей не зря едят свой хлеб...
Лишь полисы с одинаковыми существами, словно вопреки человеческому однообразию, вдруг обрели индивидуальность... Не насмешка ли это над временем и людьми?
Но биомасса, несмотря ни на что, стала счастливее. Я смеюсь, меня бесконечно забавляет эта мысль и веселит всё больше с каждым разом, когда я убеждаюсь в её истинности. Да, нынешние люди счастливы! Их жизнь имеет то, чего всегда жаждал человек – пусть инстинктивно, пусть сам того не сознавая, он стремился к предсказуемости.
О да, люди всегда хотели научиться манипулировать своим сознанием и бессознательным миром вокруг. Раньше они придумывали традиции и обычаи, которые регламентировали их жизнь, потом они создали религии – от самой простейшей до самых сложных и запутанных – чтобы только не допустить свободы мысли и духа. Они даже воевали за господство именно своей религии над остальными. Ну и, естественно, ради наживы. Все войны, все до единой начались из‑за жажды денег и власти. Были придуманы сословные правила, всякие там кодексы рыцарей и дворян. Это также делалось, чтобы держать под неусыпным контролем любого человека. Люди любят знать всё наперёд друг о друге. Никаких неожиданностей. Даже приветствия, речи друзей на пиру и прощания должны следовать жёсткому этикету. Позже ритуалы смягчили, но до самого Апокалипсиса люди обожали обновлять оковы нравственности, морали, общественного мнения.
Я здесь не касаюсь того, что называли «аморальным», и не призываю всех руководствоваться только собственными желаниями и устремлениями. Вполне понятно, что традиции появлялись и появляются не на пустом месте и не из воздуха. Одна из новых, связанных как раз с компьютером, – проверять даже послания друзей: уж слишком много расплодилось любителей подослать ближнему вирус, прикрепляя его к чужим письмам.
Но у всех традиций есть такое свойство – устаревать. И однажды настаёт время, когда изжившая себя традиция должна умереть. К примеру, упоминавшаяся выше религия. Сначала развивалась политеистическая. Потом она перестала себя оправдывать. Тогда появились монотеистические вариации, которые через несколько столетий также объективно исчерпали свой потенциал. Но они так укоренились среди людей, такую силу набрали их приверженцы, что избавиться от них стало совсем не просто. Монотеизм превратился в тормоз, замедливший техническое и культурное развитие человечества минимум на 200‑300 лет. Когда‑то апологеты монотеизма великой кровью заставляли политеистов отречься от обветшавшей веры. А потом и сами попали в сходную ситуацию. К счастью, мир после Катастрофы не знает религий.
Именно поэтому мы не учили в Клане историю до Апокалипсиса подробно – зачем нам даты и имена, если всё это уже было, этого не вернуть, а опыт прошлого к настоящему неприменим? Нам давали лишь общие тенденции, из которых можно извлечь актуальные поныне уроки. Чтобы создать стойкий иммунитет против наиболее распространённых вирусов прошлого.
Вообще же я считаю, что любовь людей к истории основана не на извлечении полезного опыта, как твердят многие глупцы, а на самом обыкновенном страхе перед неминуемым забвением наших частных никчемных жизней. Именно отсюда и проистекает столько рвения в пропаганде изучения истории.
И только современные люди не заботятся о том, что было до Апокалипсиса, и счастливы уже хотя бы тем, что их никто не донимает новыми мифами. Так кому же нужно наше знание, не лучше ли не ведать той боли, которую оно приносит? И тем не менее во всех Кланах продолжают сохранять оставшееся от Апокалипсиса, потому что каждый кланер должен помнить: настоящий порядок вещей не вечен, он может быть другим. Вот только зачем нам это знать – не знает никто. Простите за каламбур... Как бы сами Кланы с их амбициями не стали отмирающей традицией. Шучу, конечно.
Нет во мне жалости к людям. К чему их жалеть, если они не стремятся к другой жизни, если они, такие умные и всезнающие, уважают только страх и страдание, бережно сохраняя идолов боли и несчастья? Это, скорее, тот случай, когда Информация приносит вред...
Я выключил свою лампу – отчего‑то стал раздражать электрический искусственный свет. Но разве я в силах выключить 15 миллионов других ламп?
Долго лежал, заложив руки за голову, смотрел в потолок, на котором – я видел это в отсветах соседних домов – потрескалась старая некачественная краска. Потом повернулся на бок. Сон пришёл почти мгновенно. И не было сновидений, которые почему‑то часто посещали меня в последнее время.

* * *

На следующее утро я открыл глаза ровно в 13 часов по общеземному времени. То есть по времени всех полисов планеты. В мире без дней и ночей люди просто договорились взять и начать новый отсчет часов, дней, недель... Конечно, с учётом доапокалиптической традиции. С 0 до 8 часов положено спать. Клубы, рестораны и иные заведения увеселительного толка открываются в 19 часов, а закрываются с уходом последнего посетителя – хоть в 23:59, хоть в 3 часа утра. Двадцать четыре часа в сутках – дань тем, кто пережил Апокалипсис и к этой системе привык. Я бы заменил её на 30‑часовую – раз уж мы всё равно потеряли привязку к солнцу, которое не светит в полисах. Хорошо хоть для удобства постановили считать, что каждый месяц состоит из 28 дней, или 4 недель. Очень практично, тем более что климат на нашей планете теперь всегда одинаков – полдня сравнительно тепло, полдня холодно.
В ходе совершения утреннего ритуала омовения, я решил устроиться на работу. Счета за квартиру велики, несмотря на скромность моего жилища. Требует затрат и установление контактов с разными людьми – для выполнения задания Клана. И вообще, отказывать себе в радостях жизни я не привык.
Глаза еще не совсем проснулись – так и тянет их промыть ещё разок холодной водой. Свет огней возвращающегося к жизни города за окном только слепит, впечатывая в сетчатку горящие пятна. Ноут загружался, а я в это время массировал затекшие мышцы шеи: подушка и кровать Антея были слишком жесткими и неудобными. Придётся подобрать себе что‑нибудь более подходящее. Антей в своей неприхотливости меня переплюнул.
Наконец, я снова вошёл в Сеть – на этот раз с бутербродом в руке.
В Сети всегда можно найти себе занятие. Тем более никаких проблем не существует при устройстве на работу кланера. Вообще‑то наш Клан имеет дорогостоящие клиники, в которых самые страшные болезни излечивают методами, недоступными остальным врачам. Есть и другие выгодные направления деятельности. Всё вместе создаёт значительный финансовый резерв. И потому каждый наш кланер – довольно обеспеченный человек. Тем не менее все, кто может, ищут дополнительную работу. Большинство Нейромантов трудятся дизайнерами – благодаря прямой связи мозга с компьютером, мы можем быстро и точно переносить в электронную форму свои мыслеобразы. Нам даже приходится создавать видимость напряжённого творчества, потому что простые смертные странно смотрят на человека, который в одну минуту может выдать потрясающей красоты картину. И ничто нам не мешает работать сразу над несколькими полотнами. Анри здесь вне конкуренции. Он создал такое количество дизайнерских эскизов, что почти везде можно найти образцы его труда. Их отличает изысканный минимализм. Представьте себе, он может провести несколько линий, допустим, красным по белому, и это будет выглядеть столь стильно, что многоцветные полотна других мастеров немедленно отступят в тень. Анри считает, что настоящие шедевры делаются максимум из двух цветов, хорошие картины – максимум из трёх. Если в картине четыре и больше красок, то она посредственна и безвкусна.
Другие адепты предпочитают создавать музыку или заниматься программированием. С нашими возможностями скучать некогда – если, конечно, ты не абсолютный лентяй.
Аналитики, могущие отличать правду от лжи, становятся высококлассными специалистами по всем видам работ, требующих взаимодействия с людьми.
Воинам же, казалось бы, прямая дорога в полицию полисов и другие спецформирования, но – увы! Клан требует, чтобы, когда Он призовёт, ты был готов исполнить любой его приказ. С дисциплиной военизированных организаций это несовместимо. Поэтому воины находятся на полном обеспечении Клана.
Я обычно занимаюсь программами, потому что, имея столь совершенный инструмент в дополнение к мозгу, как моя плата, найти ошибку и оптимизировать любой алгоритм легче лёгкого. Во многих местах – на химическом производстве, в энергоснабжении, в медицине, в полиции, в городской администрации – используют мощнейшие машины, которые никогда не подключают к Сети, боясь атаки преступников и повреждения уникального оборудования. Услуги компьютерных специалистов моего класса всегда востребованы.
Однако, потратив два часа на поиски подходящего места, я не выудил ничего стоящего. Это неудивительно – в солидных корпорациях, где хорошо платят, всегда требуется рекомендация одного из сотрудников, причём уважаемого. Они не размещают рекламу на стёклах разваливающихся автобусов. Ищут специалистов частным порядком. Практикуются невероятные меры предосторожности – ведь хватает ловкачей, готовых без зазрения совести перепродать украденную информацию или просто уничтожить её по заказу фирм‑конкурентов. В Сети почти с самого её создания идёт война. Сами Пауки, отдавшие достаточно жизней, чтобы Сеть была во всех полисах, а теперь бьющиеся за соединение полисных Сетей, ужаснулись, когда увидели, что дело их рук, мыслившееся как обитель истинной свободы, немедленно превратилось в поле боя.
Я всегда лишь усмехался, когда Пауки твердили, что в Сети люди, наконец, вырвутся из цепей, накладываемых на них обществом, что в виртуальности воцарится вольный дух анархии – в противовес жесткой структуре полисной системы. Пауки слишком уверовали в организующую мощь компьютеров и сделались заложниками своей великой идеи.
Я был в Даунполисе, когда тамошняя городская администрация отказалась удовлетворить требования полицейских обеспечить им лучшие условия жизни, увеличить социальные гарантии – особенно семьям погибших и т.п. Конечно, на ровном месте полицейские бунты не возникают. Прокатилась волна убийств стражей порядка, которых распоясавшиеся СМИ вдобавок ко всему ещё и обвинили в бездеятельности. Кроме того, я думаю, подлили масла в огонь те, кому было выгодно дискредитировать городскую власть, кто сам метил на тёплые места. Не дремали и группировки преступников, всегда охочие половить рыбку в мутной воде... На категорический отказ администрации сесть за стол переговоров полиция почти в полном составе прекратила несение службы и начала уходить из города. Моментально на улицах возникла та самая анархия, в которую верят Пауки. Люди, естественно, боялись оставаться в городе, где вот‑вот воцарятся беззаконие и произвол. Но по укоренившейся привычке каждый думал только о себе. В результате начались ужасные беспорядки, насильственный захват транспортных средств – ведь автомобилей и автобусов на всех, естественно, не хватало... Это случилось два года назад, но я до сих пор помню всё до малейших мелочей. Тем более что мне часто об этом напоминают – в основном те, кто там не был...
... Город сошёл с ума.
Эта мысль подспудно жила во мне во все дни моего пребывания в этом паршивом бетонном мешке, полюбить который так же невозможно, как нельзя привыкнуть к постоянному смраду в неосвещаемых фонарями районах, к трупам, которые часто выбрасывают просто из окон, к нескончаемой стрельбе и сообщениям о том, что того, кому ты ещё вчера пожимал руку, сегодня нашли обезображенным в собственной квартире... 
Я ехал по Даунполису, торопясь покинуть его навсегда, и каждый метр дороги воочию убеждал меня в его сумасшествии. Обычно города мне нравятся больше их жителей, но сейчас наступил тот редкий момент, когда я ненавидел город чёрной ненавистью. 
Улица, бывшая некогда гордостью полиса, ужасала меня, помнившего её прежнее великолепие. Раньше она была моей любимой. Здесь я предпочитал прогуливаться, ловя своё отражение в высоких витринах из тёмного стеклопластика, пересекая синие и зелёные волны под рекламными вывесками, наблюдая заходящих и выходящих из клубов и ресторанов людей, любуясь сверкающими мостами, которые легкими арками соединяли лома. Улица походила на картину молодого дизайнера – слишком яркие, ослабляющие друг друга краски – попытка выразить в минимуме объёма максимум эмоций. Но в цветовой дисгармонии мне почему‑то мерещилась тёмная грусть и странная печаль, особенно по утрам, когда улица была почти пустынна. Или она предчувствовала свою судьбу?.. 
Теперь половина рекламных вывесок была просто‑напросто разбита. Кое‑где искрящиеся, но в основном мертвенно‑тёмные трубки свисали вниз, хрустели тысячами осколков пол шинами автомобиля. Редкие вывески ещё горели, подчёркивая дикость картины безумного разгрома... Я нёсся, сжав зубы, часто резко сворачивая, чтобы не врезаться в горящий остов какой‑нибудь машины или чтобы объехать языки пламени, вырывающиеся из открытых дверей. Окно на втором этаже дома, мимо которого я как раз проезжал, разлетелось на тысячи осколков вслед за автоматной очередью. К счастью, я мчался с такой скоростью, что стёкла упали на асфальт уже за моей машиной. 
Пару раз я не успевал притормозить и сбивал кого‑то из торопливо покидающих полис жителей. Стальные тиски сжимали моё сердце. На капоте запеклась кровь. Её капли попали на лобовое стекло, щетки включились и попытались счистить их, но лишь оставили кровавые полосы. 
Какие‑то обломки, три‑четыре обугленных тела, лежащих поперёк дороги... колесо ощутимо переехало одно из них. 
Внезапно машину тряхнуло, и велел за вспышкой раздался жуткий скрежет. Я увидел, что правая дверь, в которую кто‑то выстрелил, почти отвалилась и теперь волочится по земле, высекая искры. Черт, что за оружие! В зеркало заднего вила я хорошо разглядел ухмыляющегося подростка лет шестнадцати – а может это была девушка с короткими волосами? – с шотганом в руке. Стрелок по машинам и редким прохожим с каким‑то упоением передёргивал затвор, выбрасывавший дымящиеся гильзы... 
Проклятье, теперь мне придётся искать другую тачку: с оторванной дверцей из полиса поедет только безумец. Однако, вредно держать в себе раздражение. Моя злость вылилась в резкий разворот на 270 градусов и ответный выстрел из шотгана, который разнёс верхнюю половину тела подростка в клочья. Кровавые брызги обильно оросили тротуар. Анри бы смог пожалеть этого «охотника», но во мне нет его сентиментальности. Бешенство бурлило в моей крови, меня прямо‑таки трясло от жажды убийства. Смерть отморозкам!.. 
Чем ближе к окраинам, тем труднее было ехать – всё больше попадалось сваленных вещей, арматуры, другого мусора, который, наверное, выбрасывали из автомобилей, чтобы погрузить людей, впереди показалась небольшая толпа – около сотни человек. Оставив изуродованную машину, я подошёл к беженцам, ожидавшим транспорт. 
На лицах легко читались чувства, владевшие ими в настоящий момент: боязнь потери имущества и страх за свою жизнь. Других эти люди просто не знали, равно как не замечали никого, кроме самих себя. Несмотря на напряжённость обстановки, мне было забавно наблюдать за ними; они даже представить себе не могли, что их налаженный быт вдруг рухнет в одно мгновение, и теперь выглядели потерянными, не зная, что предпринять. 
Вдали поднялся в небо столб огня, и все моментально повернули туда головы, привлечённые вспышкой и громким хлопком. Но тут на улицу въехал автобус, и люди засуетились, готовясь атаковать салон... Когда толпа пытается протиснуться в маленькую дверцу, то дело движется крайне медленно, с обязательным затаптыванием слабейших. Воздух наполнился ругательствами, криками и плачем детей, которым вообще не на что было рассчитывать в давке. 
Вид дикарей, сметающих друг друга ради спасения собственной шкуры, был мне омерзителен. В любом случае я не собирался путешествовать с ними вместе. 
Показался фургон, видимо, принадлежащий какой‑то фирме, которая решила вывезти из города свои ценности. Автобус и толпа перегородили фургону проезд. Он остановился, и я подошёл к кабине водителя. На мой вопрос шофёр ответил, что вывозит энергоблоки новой конструкции и документацию фирмы‑производителя. Кузов был забит доверху. 
Я имел достаточно денег на своей кредитке, чтобы уговорить водителя взять меня, а также выбросить часть груза и захватить детей, которые сгрудились на тротуаре. Они жались друг к другу; самому старшему было не больше семи лет. Родители, торопясь сесть в автобус, оставили их здесь, не желая больше заботиться о чадах. 
Не помочь детям я посчитал бесчеловечным. Тем более в Клане хорошо относятся к пополнению... Возможно, в ком‑то из них пока спит великий воин, аналитик или адепт... 
Детей было тринадцать. Трёх самых маленьких посадили к водителю, я с остальными полез в фургон, очистив место между громоздкими металлическими ящиками. 
Когда я подсаживал последнего малыша, помогая ему забраться в кузов, ко мне подбежал молодой человек, тащивший за руку красивую девушку. Он хотел, чтобы я взял их с собой. 
У меня ещё были деньги, чтобы уговорить водителя выбросить дополнительно ящик, дабы уместились эти двое, но парень упомянул, что в крайнем случае я могу высалить " da yosfbuds ", мелюзгу. Одного этого было достаточно, чтобы расстрелять его на месте, но он ещё и стал угрожать мне, пообещал вышвырнуть вон. Его спутница смотрела на него в этот момент с обожанием. Они считали вправе себя так вести – ведь парень был намного выше меня и заметно сильнее. И тогда что‑то сдвинулось в моей голове... 
Мгновенно доставать оружие умеет любой кланер. Увидев дуло пистолета, наглей отпрянул, лицо его исказили бессильная злоба и страх. Я прекрасно знаю, что побудило меня действовать так, как я действовал потом. Ненависть и презрение. А также то, что обычно я был вынужден терпеть подобных подонков, но вдруг, волей обстоятельств, исчезли условности «цивилизованного» общества. 
К чёрту мораль! К дьяволу милосердие! 
Я нажал на спусковой крючок, пустив пулю ему в колено. Парня крутануло на месте, его лицо побелело. С громким стоном он рухнул на землю, я отшвырнул его от фургона уларом ноги. 
– Me hop tu ne gon otta citi! (Надеюсь, теперь ты не сможешь выбраться из города!) – процедил я сквозь зубы, не в силах обуздать выплеснувшуюся ярость. 
Он знал, что это правда, – когда толпа сминает даже здоровых, на что может надеяться калека? 
Девушка дико закричала и рванулась в сторону. Не знаю зачем, но я всадил пулю и в её ногу – она ведь так любила своего героя! Пусть же останется вместе с ним... 
Мне не надо морального оправдания моим действиям, я всё равно не жалею ни о чём. Более того, видит Клан, какое я получил удовольствие, отрешившись от приличий и свершив правосудие так, как этого хотел много раз в своей жизни! 
Неприятности, однако, на этом не закончились. Всем желающим не хватило места в автобусе, и те, кому не повезло, кинулись к нам. Увидел множество лиц, изуродованных безумием, я машинально достал шотган и открыл огонь... Потом я сказал обвинителям в Клане, что защищал детей. Но это неправда. 
Я просто ненавидел эту массу, в которой наверняка были те, кто оставил детей, чтобы спастись самим, кто топтал упавших на землю, кто стаскивал обратно залезших перед ними. Я имел возможность убивать – и убивал. 
Выпустив оставшиеся 5 зарядов шотгана – какая удача, что он был в этот день заряжен патронами с крупной дробью – я уложил полтора десятка живых мишеней, но толпу это не остановило. Бросив шотган – не было времени перезаряжать, – я отстрелял до конца обойму пистолета, последние 9 пуль, после чего моментально вставил следующую обойму. От грозной толпы осталось лишь несколько человек, в ужасе искавших спасения. Но и им не суждено было прожить больше нескольких секунд. 
Вторая обойма упала пол ноги, и её лязг был отчётливо слышен в наступившей тишине. Потом застонали и зашевелились раненые, которых было совсем немного. Что ж, в Клане меня считали хорошим стрелком... 
Я спрятал оружие и запрыгнул в фургон, торопясь скорее вырваться из города, который сошёл с ума... 
И после всего Пауки говорят мне о свободе! Да если только человеку дать свободу, он уничтожит весь мир и себя с ним заодно. Его невозможно исправить. Проявлять жестокость, зависть и алчность для человека так же естественно, как и дышать. По крайней мере, в наше время, и я сомневаюсь, что когда‑то было иначе. Человека всегда надо держать в жёстких рамках – он всё равно будет счастлив.
Вот и Сеть показала человека во всей красе. Наряду с деловыми страницами и несколькими по‑настоящему умными сайтами в ней полно такой грязи, что даже описывать её стыдно.
Тем не менее я первый встану на защиту Сети, потому что нельзя отрицать и её положительных качеств, а что касается грязи... Кто ищет, тот её везде находит...
Итак, с работой туго... К счастью, когда я уже собирался уходить, пришло сообщение от Наты – она спрашивала, как настроение. Узнав, что «сижу себе на приколе», предложила свою помощь, и вскоре по её рекомендации я устроился в организацию, отвечающую за поддержание над городом энергощита.

* * *

Вечером, около 21:00, я оделся и вышел на улицу, чтобы посетить клуб «Поддеревом». Там через час меня будет ждать Риен. Машину свою я брать не стал. В полисе отлично можно доехать в нужное место на автобусе или на подземном поезде, а машину следует поберечь – чтобы не разбил её какой‑нибудь молодой повеса, которых сейчас много за рулем. Как бы хорошо я ни ездил, рисковать не стоит, тем более я люблю ночные прогулки по городу.
К ближайшей подземке шёл маленький автобус, мест на 30. Автобусы в полисах были бесплатными, но все предпочитали пользоваться подземкой. Наземный транспорт ходил плохо, часто застревал в пробках.
Остановку еле освещали тусклые фонари, на ней было лишь два человека: зябко кутающаяся в тёплый платок старушка и подросток, чья яркая одежда плохо сочеталась с грязью и сыростью района.
Водитель даже не повернулся в нашу сторону, когда мы заходили в полупустой салон и рассаживались на жёстких креслах из тёмно‑красного пластика. На окно налипло что‑то жёлтое, и потому плохо было видно сумрачные дома, сгрудившиеся над нами. Я, впрочем, не собирался разглядывать это жалкое место, а огни подскажут мне, когда мы выедем к подземке.
Автобус трясло. Ни один пассажир за всю поездку не вымолвил ни звука, точно водитель принял нас всех в тайную секту молчальников.
Наконец станция подземки. Здесь толпилось много людей. Работали торговые палатки, вокруг них суетились покупатели. Этот район уже не производил отталкивающего впечатления, хотя приятным и его я бы не назвал.
Спустившись по длинному эскалатору, я сунул кредитку в щель турникета, оплачивая проезд. По вестибюлю сновали продавцы газет, стояли лавчонки с дешёвыми книжками, которые в огромном количестве читают люди, хотя в этих книжках нет ни одного умного слова. Что ж... В конечном счёте, единственная цель, которую выполняют эти писания, – наполнить деньгами карманы писателей, которые их «творят» с немыслимой скоростью, пользуясь новейшими компьютерными программами и данными служб опроса общественного мнения.
Что за глупое название – «служба опроса общественного мнения»!..
От дешёвых книг сладко пахнет – это запах мёртвых слов...
Почему меня так раздражают люди, столпившиеся на перроне?
Подошёл поезд, обдав собравшихся брызгами колючего света. Двери открылись, людская волна выплеснулась из вагона, в то время как другая вливалась в него. Моя нога случайно толкнула пустую бутылку, и она отлетела к противоположным дверям. Таких бутылок в вагонах валяется много, как и всяких смятых пакетов и бумажек. Нечистоплотность людей просто потрясает!
Нет ничего в человеке, что раздражает меня сильнее, чем плохой запах! Мой нос не терпит присутствия в радиусе менее двух метров от себя субъекта, от которого разит помойкой с пищевыми отбросами. Мне безразличны причины, по которым он источает такой «аромат». Я ничего не могу с собой поделать, но начинаю тихо ненавидеть этого человека.
С другой стороны, я люблю примечательные, нетривиальные запахи – они помогают вспомнить впечатления, испытанные мною при знакомстве с ними. Я до сих пор улыбаюсь, чувствуя тонкий, почти незаметный запах ноута, который включают в первый раз – при этом я вспоминаю свою радость от первого общения с компьютером без клавиш. В тот миг я забыл всю боль, причинённую мне платой...
В размышлениях я ухитрился оставить позади большую часть пути. Оставалось ехать не более 2‑3 минут. Я осмотрелся по сторонам: кто‑то спал, кто‑то читал газету, кто‑то привалился к дверям, всем своим видом показывая крайнюю усталость и раздражение. Две престарелых женщины сбоку от меня перешёптывались о чём‑то своём, поблескивая глазами и вяло жестикулируя. Всё как обычно...
Говорят, человеку только тогда по‑настоящему хорошо, когда он среди других людей. Не знаю, лично я бы предпочёл просидеть в одиночестве неделю, чем час провести среди них – особенно в общественном транспорте.
Даже поднимаясь из подземки, я испытывал такое чувство, будто наступил на что‑то гадкое и липкое, что прицепилось к моей ноге и теперь долго будет сопровождать, пока я не смою эту грязь. В глубине души я сознаю, что не стоит злиться на жалкие создания, которые меня окружают. Да, я безусловно лучше, чем они. Я знаю, что было до Апокалипсиса, я вижу невидимые нити, которые тянутся от толпы к рукам управляющих полисом политиков, я в жизни сделал для других больше, чем все эти «бедные овечки». А что их действительно заботит? В конечном счёте, лишь их ничтожная короткая жизнь! Смешно... Вокруг довольно боли и грязи. Я прекрасно знаю, что жизнь многих людей" показалась бы мне адом. Но я привык глушить сострадание. Если допускать в своё сердце боль других, то оно быстро разорвётся от тоски и безнадёги. Сострадание – атонизирующее чувство. Оно действует на организм угнетающе, и потому с меня достаточно желания помочь. Поэтому во всём городе я вижу лишь лица своих товарищей и маски врагов, остальное – в тумане, ничто больше не остаётся в моей памяти, ничто не сбивает с пути. Как говорит Антей, надо уметь быть одиноким в самой плотной толпе.

Прежде чем искать клуб, я в банкомате снял с карточки некоторую сумму денег: так легче расплачиваться за всякие мелочи.
Я не люблю больших ресторанов – там слишком чопорно и слишком холодно. Не терплю также баров – я презираю их посетителей, мне претят тупые пьяные животные. Совсем другое дело – клубы. Это название предполагает отличное меню, сравнимое с ресторанным, тишину и уют (не всегда), а также приятную музыку – запись либо (чаше) живое выступление какой‑нибудь маленькой группы.
Клуб «Поддеревом» я нашёл по светящейся вывеске – мастерской имитации ствола. Внутри сразу бросилось в глаза громадное дерево, упирающееся кроной в потолок. Искусственное, конечно, но более красивое, чем те жалкие рахиты, которые растут на нашей планете сейчас.
В клубе царил полумрак. Лишь стойка бара светилась мягким синим светом. Официант в строгом костюме провёл меня на свободное место, оставил меню и ушёл.
Я откинулся на мягком диванчике и бросил взгляд на улицу сквозь синее стекло окна. Сюда не долетали её звуки, снующие люди казались смутными тенями. Кто‑то идёт прямо, кто‑то сутулится, кто‑то, склонив голову, бредёт в одиночестве, а кто‑то болтает с друзьями... Интересное занятие – стараться угадать, кто куда идёт и откуда. Например, тот мужчина в цивильном костюме с кейсом в руке – явно мелкий клерк или курьер, возвращающийся домой. Он идёт медленно, израсходовав за день всю энергию. С каждым шагом проблемы семьи занимают его больше проблем фирмы, он безучастно пробегает взглядом по лицам встречных прохожих.
Его обгоняет подросток, отгородившийся от мира наушниками и тёмными очками, в нелепой модной одежде кричащих цветов. Подросток даже не думает, куда идёт, несколько раз натыкается на людей...
– Привет, Митер.
Риен подошёл бесшумно.
Я посмотрел на часы:
– Ты опоздал на три минуты.
– Сегодня на 26‑м шоссе была крупная авария. Взорвался грузовик с топливом, долго не могли расчистить проезжую часть.
Риен скинул свою длинную чёрную куртку на диван и сел напротив меня, спиной к окну.
Подошёл официант, Риен попросил свой любимый напиток – чай со льдом. Я же, занятый дома поиском работы, забыл перекусить и заказал основательный обед. Здесь предлагалась даже говяжья печёнка – обожаемое мной, сколь ненавидимое многими другими блюдо. В этом клубе готовили только из натуральных продуктов, как говорится, класса "А". В наши дни такую пищу могут позволить себе лишь наиболее обеспеченные члены общества. Остальные довольствуются классом "В" (полуфабрикаты быстрого приготовления) и классом "С", который составляют всевозможные препараты и капсулы – химические заменители. Одна таблетка может накормить вас на целый день, вот только такое питание вредно влияет на организм. На таблетках живут не более тридцати лет. На полуфабрикатах можно дожить до пятидесяти. Такова жизнь – за качество надо платить. К счастью, кланеры могут не экономить.
Риен, глядя на несколько больших блюд, усмехнулся. Предугадывая вопрос, я буркнул, разделываясь с куском печёнки:
– Ничего удивительного: я с утра ничего не ел, за ноутом время течёт незаметно.
– В игрушки играл, что ли?
– Отнюдь. Ты же знаешь – мне они с некоторых пор надоели. Этот суррогат реальности пусть ублажает психически неуравновешенных типов – вроде тебя, Антея и Анри.
– Тогда позволь узнать, чем же ты занимался с таким рвением, что совершенно потерял счёт времени?
– В Сети копался, искал работу.
– "Искал" и «копался» – разные вещи.
– Скажем так: я совмещал приятное с полезным.
– И чего было больше?
– Приятного. Если бы не Ната, я бы работу не нашёл.
Риен поднял брови, отчего на лбу собралась стайка морщин.
– Ну ты даешь! Воистину, Митер, ты являешь собой крайне любопытный объект изучения. Это как же надо было искать, чтобы самому ничего не найти?
Я не ответил, отправив в рот порцию белоснежного риса, казавшегося светло‑голубым в освещении клуба. С набитым ртом разговаривают только невежды и Анри. Наконец, проглотив рис, я предложил:
– Почему бы тебе, не донимая меня допросом, не рассказать о городе, пока я расправляюсь с едой?
Риен театральным жестом приподнял тарелку с ещё непочатым блюдом, зажмурил глаза, принюхался и поставил на место. Потом он облокотился локтем о край стола и обвёл рукой мои блюда:
– Чтобы расправиться со всем ЭТИМ, тебе потребуется не менее 43 минут. За это время я успею охрипнуть. К тому же столь сытная еда располагает к послеобеденному сну, причём вне зависимости от времени суток.
– Я закончу через 13 минут. Ты удивишься, когда увидишь, как быстро я умею есть.
– Давай, вот только в этом вопросе удивить меня сложновато: Антей неоднократно демонстрировал мне поглощение немыслимого количества пищи, пока я жевал первую булочку.
– Он всегда любил поесть.
– Да, притом всякую гадость, как и ты.
– Печёнка – не гадость!
– Спроси у Анри: он её терпеть не может.
– Если не хочешь рассказать что‑нибудь путное, то помолчи. Иначе у меня кусок в горле застрянет.
Риен демонстративно отвернулся, подозвал официанта и заказал ещё ледяного чая.
Следующие 13 минут я посвятил механической работе челюстей. Наконец, с едой было покончено, официант унёс тарелки и подал мне высокий хрустальный стакан с апельсиновым соком – свежевыдавленным, в нём даже плавали кусочки мякоти.
– Почему ты выбрал именно этот клуб? – спросил я Риена, когда мы, откинувшись на мягкие спинки, сосредоточились на напитках.
Риен поставил свой стакан на стол и повертел его задумчиво. Потом усмехнулся и показал рукой на окно:
– Отсюда открывается великолепный вид на город. Я не люблю ходить по улицам, толкаться в толпе. Я люблю людей только вот такими – забавными отражениями в холодном синем стекле. Без звука, без отдыха... Вечный двигатель... Знаешь, иногда мне становится душно в моей комнате. Кажется, будто стены надвигаются на меня, чтобы расплющить в каменном кулаке. И тогда я тихо выползаю из своего логова. Мне не к кому идти и нечего ждать. Я просто хожу по улицам – тёмной тенью среди толпы... Обычно в одиночестве... Я заглядываю в магазины дисков и книг, где всегда много людей. Там легче отвлечься от давящих мыслей. А потом я обычно иду сюда. Этот клуб мне дорог не потому, что здесь отлично готовят – так готовят во многих местах, и не потому, что здесь какая‑то особая атмосфера. Всё гораздо проще.
Однажды мне было тоскливо... Я метался между стен комнаты, потом вышел в город и пошатался по магазинам, купил несколько дисков и напоследок – книгу Экзюпери. Я случайно нашёл её на дальней полке магазина, не знаю, как она туда попала. Там обычно стоят книги классиков, писателей, живших до Апокалипсиса. Мне не хотелось возвращаться домой, и я зашёл в первый попавшийся клуб, где можно перекусить и спокойно посидеть. Здесь мне понравилась иллюзия гармонии покоя, которую создают эти отгороженные друг от друга столики, а также эти окна, выходящие на улицу. Я сидел за столиком, листал книгу, пил чай – он был обжигающим, таким, какой пьют маленькими осторожными глоточками, – и смотрел на улицу. Там сновали мужчины и женщины, подростки и дети, старики и девушки, весёлые и печальные, счастливые и несчастные, влюблённые и ненавидящие, беззаботные и угрюмые. Они пробегали мимо моего окна, не замечая меня, и мне подумалось, что даже если бы между нами не было этого стекла, всё равно вряд ли кто‑нибудь поинтересовался бы мной. Ты никогда не останешься наедине с собой – но в толпе большого города нет живых людей, только куклы. Потом я заходил сюда каждый раз, когда мне было тоскливо. Это не рай, не заповедник и не спасительный ковчег. Я просто полюбил здесь сидеть, не торопясь пить чай и смотреть на мир через синее стекло.
Риен замолчал, допил остатки чая, зачем‑то потыкал трубочкой кусочки льда и приказал официанту принести ещё стакан.
Странное дело, но я тоже почувствовал почти магическую притягательность неспешных жестов, медленных глотков и рассеянных взглядов за окно.
Я не помню, о чём мы ещё говорили, лишь знаю, что в 1:45 вышли из клуба. На улицах было полно людей, но не спешащих с работы, а жаждущих развлечений ночных жителей. Их смех звучал фальшиво, как звуковой файл, прослушанный тысячу раз.
Мы с Риеном крепко пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны...
В эту ночь мне снилось дерево. Похожее на то, которое стоит в клубе. С одним маленьким отличием. Оно было настоящим.

В 9:34 меня разбудил сигнал ноута, сообщавшего о получении письма. Чертыхаясь и призывая все известные вирусы на голову разбудившего меня человека, я протёр глаза и обнаружил, что мой сон грубо оборвала Ната, полная решимости показать мне новую работу. И нужно было ей делать это в такую рань, когда у нас свободный график!
Все люди делятся на две категории. Одни, проснувшись, полны энергии и любви к миру, их просто сжигает изнутри желание действовать. Другие же, наоборот, на всех злятся и с утра к ним лучше даже не подходить.
Я отношу себя к третьей категории. Я просто хочу спать.
Через 52 минуты, наскоро одевшись‑умывшись‑причесавшись, быстро позавтракав едой, купленной в небольшом магазинчике, что на углу моего дома, я смущенно смотрел на Нату, которая выговаривала мне за моё лентяйство и чрезмерную сонливость. Правда, в конце своей тирады она добавила, что неплохо бы и ей научиться такому лентяйству, потому что с детства она страдает излишней деловитостью и самоедством, которые изрядно мешают спокойной жизни.
После того, как её машина (на которой мы отправились на нашу общую работу) прочно встала в пробку, причём ориентировочно рассасывание должно было начаться через пару часов, я не преминул отпустить пару реплик насчёт использования машин в многолюдных полисах. Ната огрызнулась в том смысле, что если мне не нравится, то я могу идти на своих двоих. От этого заманчивого предложения я отказался, зная закон подлости, в соответствии с которым, как только я пройду метров 100, пробка немедленно рассосётся, и Ната прокатит мимо меня на всех парах, посылая воздушные поцелуи. Поэтому я примиряюще заключил, что пробка является наказанием свыше за то, что Ната меня разбудила невозможно рано, и принялся досыпать.
Бесцеремонный толчок в плечо, когда мы подъезжали к пункту контроля организации «Energies & Control», вновь заставил меня покинуть свои серые сны и возвратиться к потрясающей воображение реальности.
На входе я отдал офицеру охраны идентификационную карточку, он проверил возможность доступа и вернул мне её обратно вместе с карточкой‑пропуском.
Нас с Натой встретил некий мистер Уоренс – администратор и заместитель директора фирмы – маленького роста мужичок, который никак не мог прийти к очевидному выводу, что бородёнка и усы нисколько не улучшают его чертовски непримечательный облик. Его нервозность и сбивчивая речь также не произвели на меня приятного впечатления. Наблюдая за ним, я вспомнил слова Анри о том, что каждый человек в нашем мире находится не на своём месте. Например, работник отлично выполняет свои обязанности в офисе, за это его переводят на должность старшего секретаря. Он снова выполняет свои обязанности хорошо, и его опять повышают в должности. Наконец он становится начальником отдела, и множество людей переходят в его подчинение. Но вдруг оказывается, что у этого человека совершенно нет способностей для управления таким количеством людей, и с этим он справляется из рук вон плохо... Вы думаете, его понижают в должности? Как бы не так, утверждает Анри. Его оставляют на том же месте. Он достиг уровня своей некомпетентности. Подобным образом все люди стараются подняться выше и, наконец, выходят за пределы своей компетентности. Так и получается, что большинство постов в нашем мире занимают некомпетентные люди. В этом и заключается, по мнению Анри, причина всеобщего развала и неустроенности... Прекрасно иллюстрирует описанный принцип и мистер Уоренс – судя по его виду и по тому, что мне про него понарассказала Ната.
Всего этого я, разумеется, видом своим показывать не стал, а наоборот – в конце концов внешность не главное в человеке! – изобразил «резиновую» благожелательную улыбку и высказал взаимную надежду на то, что мы «da cam to wok a'nei», великолепно сработаемся.
На «растерзание» моим ловким рукам был отдан для начала старинный агрегат, занимавший полкомнаты. Этот ящик, который не хочется называть компьютером, дабы не обидеть мой благородный ноут, давно устарел физически, а ещё раньше – морально. Но вместимость его потрясала, и огромное количество информации, хранящейся в его недрах, сводило с ума. В помощники – или, скорее, в надсмотрщики – ко мне был приставлен молодой человек по фамилии Гроуч, которого все звали «dumpy» – непереводимое слово, приблизительно означающее нечто среднее между болтанкой и поскрёбышем. Дампи попытался было выставить себя большим начальником, но ощутимый пинок, который я ему отвесил при первой же попытке взять без спросу мой набор инструментов и дисков, отрезвил его раз и навсегда. Это был простой и неглубокий паренёк, совершенно безобидный, с бегающими глазами, его руки ни секунды не могли оставаться в покое, что является признаком крайней забитости и неуверенности. Он ходил сутулясь, вечно нося на лице улыбку из тех, которые, как считала моя мать, характеризуют «блаженных». Торчащие во все стороны неухоженные вихры и мятый дорогой костюм дополняли его портрет. Но в компьютерах он разбирался отлично и, когда начинал стучать по клавиатуре, поразительно преображался: во всём его облике появлялась незыблемая уверенность. В такие моменты его уже не называли Дампи, а только Гроуч. Но стоило ему оторваться от клавиатуры, как он терялся, растерянно хлопал глазами, соображая, где он находится и что произошло в его королевстве, и тут же превращался в обычного Дампи.
Он рассказал мне, что Старикан – такой прозвал наш старый агрегат, – частенько отказывается работать и не реагирует ни на какие команды. Через некоторое время, однако, снова начинает функционировать – ни дать, ни взять старик, периодически впадающий в беспамятство. Дампи бился с ним уже два месяца, но безрезультатно.
Ната пожелала мне приятной работы и исчезла по своим делам, а мы с Дампи плотно занялись «дедулей». Когда я прикоснулся к его клавиатуре, первым было ощущение отрубленных рук – сказывалась привычка к беспроводному общению. У Старикана не оказалось даже соответствующего разъема для подключения – слишком древняя модель. Всё равно мне бы не удалось им воспользоваться: Дампи следил за каждым моим движением, стремясь набрать как можно больше мудрости при общении с умным мной, и я бы не смог его провести.
Беглый осмотр показал, что Старикан – машина хоть и древняя, но надёжная. Представитель старшего поколения не преминул бы рассказать здесь о старых добрых временах, когда и небо было голубым, и земля зелёной, и солнце сияло на небе. На первый взгляд Старикан работал безупречно. Его молчание и спокойствие, важная неторопливость, с которой он отвечал на запросы, резко отличались от моего молниеносного, точного и энергичного ноута. Старикан просто обязан был работать в его реликтовой манере.
Настороженно ожидая подвоха в этом непоколебимом спокойствии, я сканировал агрегат досконально, не доверяя Дампи. На всех уровнях было тихо. Тонны информации мирно пылились в дальних кластерах, мерное жужжание громадного вентилятора усыпляло.
Аля полной проверки системы – проверки средствами, обычному человеку недоступными – мне нужен был разъем для беспроводной связи. Иначе не провести настройку системы быстро и придётся долго корпеть над этим монстром. Но об установке беспроводного разъёма не могло быть и речи: во‑первых, слишком старая модель – никакие инженеры его сюда не впихнут – некуда, а во‑вторых, насколько можно было судить, разъем отсутствовал вполне осознанно – для пущей безопасности и предотвращения вторжения из Сети. Однако в моей сумке, которая сейчас тихо‑мирно стояла в углу, было нечто, когда‑то изготовленное мной для подобных случаев. Что ж, завтра, пожалуй, продемонстрируем полноценную работу.
А пока я прошёлся по своему рабочему участку, проверил другие машины – более современные, которые мне доверили, видимо, лишь потому, что они не содержали никакой ценной информации. Я познакомился с весёлой Элис, обслуживающей десяток компов, объединённых в сеть для проектирования чего‑то; с угрюмым Альфредом, следившим за состоянием компьютеров, контролировавших параметры энергощита, с Чили, другом Дампи, который был похож на своего приятеля и внешне, и внутренне. После общего обеда, использованного мной для установления контактов, я ещё пару часиков покопался в Старикане и вернулся домой.

* * *

Время идёт, а я ещё так ничего и не сделал для выполнения задания Клана...
В ноуте обнаружилось два вызова: один от Изабель, другой от Конрада Цвегера. На какой ответить первым? Пауку или Оружейнику? Из положения я вышел, запустив программку‑рандомизатор, генерирующую случайные числа в заданном диапазоне. Её написал Анри, пользующийся рандомизатором во многих трудных случаях.
Рандомизатор выдал число 2, которое я присвоил Конраду. Что ж, пусть он...
...Я открываю глаза и вижу безупречно голубое небо, на котором нет ни солнца, ни облаков. Под ногами – жёлтый песок, простирающийся во все стороны, насколько хватает глаз. С бархана, меся ногами зыбучий склон, идёт человек, одетый в серые штаны, серую же майку и серую жилетку с бесчисленными карманами. Длинные руки до плеч открыты, и мне видно, как перекатываются упругие мускулы пол загорелой кожей. На обветренном лице – улыбка, в рукопожатии чувствуется тепло плавящей металл печи. 
– Привет, Нейромант. 
– Привет и тебе, Оружейник. 
Он щурится, долго смотрит мне в лицо. 
А глаза‑то у него тоже серые! 
– Как тебе наш полис?  – скупо разжимает он губы. Взгляд у него изучающий, словно надеется по движениям глазных мускулов прочитать мои мысли. 
– Я не  видел полиса лучше. 
Ни к чему не обязывающий ответ. К тому же – правдивый: все полисы в чём‑то лучше друг друга.
– Как с работой? 
– Нашёл, вроде. 
Молчание. Цугцванг. Что ж, придётся мне: 
– Зачем вызвал меня, Оружейник? Нужна помощь? 
Улыбается, отходит, пряча глаза. Как неловко  двигаются его руки... 
– Просто хочу навести мосты. Ведь мы союзники. Я слышал, что в Даунполисе ты использовал наше оружие. Отличный выбор. Я сам люблю DF 12, правда, сейчас чаще беру Fryter # Z 8: 46 пуль, надёжный механизм, низкая отдача, три режима. То, что надо в полисе. 
– Здесь много нападений? 
– Достаточно. Год назад в полиции сменили директора, теперь преступность растёт. Город закупил у нас партию Holtzer & Shultz #100. Это, конечно, не твоя 321‑я модель – шедевр, так сказать, искусства убивать. Но для полиции сойдёт. Перестрелки становятся всё более ожесточёнными. 
– Вы и преступников снабжаете оружием?
– Да ты что! Как можно! Это Пауки им потрафляют. Мы же работаем только на Закон, потому что не в наших правилах пилить сук, на котором сидим. Вот что касается крупных корпораций, тут мы продаем – не лучшие, конечно, образцы, но продаем. Кстати, полиция недавно заказала нам парочку «цыплят». 
Так называли двуногих роботов под три метра ростом, которые своим видом и движениями действительно напоминали цыплят. Ими управлял оператор, сидевший за пультом слежения в фургончике за пару километров от места событий. Хорошая машина, вот только устойчивость слабовата по сравнению с «крабами» – шестиногими роботами, которых Оружейники никогда никому не продавали. «Цыплятам» обычно стреляли в ноги: потеряв одну конечность или просто получив сильный улар, они падали и больше не могли подняться, беспомощно барахтаясь на земле. 
– Они довольно дорогие, но в полисе себя оправдывают. Мы сделали новую модель: увеличили плоскость опоры и немного сместили центр тяжести, плюс изменили конструкцию крепления ног к туловищу – для большей подвижности. Вместо двух пулемётов и автопушки теперь четыре пулемёта. Это приведёт к тому, что новая модель... 
За что не люблю Оружейников – так это за то, что, начав грузить любимый файл, никак не могут остановиться. 
– ...Для корпорации " Energies & Control " мы сделали колёсный штурмовой фургон с шестью пулемётами системы R – C 4, двумя боковыми пушками и спаренной ракетной установкой на крыше кабины. Согласись, такого монстра голыми руками не возьмёшь! – заканчивает он с чувством гордости за творение своего Клана. 
Очень интересно. Тем более что я работаю теперь в этой корпорации. И зачем им нужен такой фургон? Для города его огневая мощь чрезмерна, затраченные средства не оправдаются никогда. Значит, он сделан для дорог. Для перевозки чего‑то очень ценного. Установочные модули для энергощитов, которыми комплектуются близлежащие гостиницы, и то так не охраняют.... Очень интересно. На дорогах между полисами промышляет много лихих людей, действующих по спецзаданиям фирм‑конкурентов. Они идут на всё, чтобы заполучить продукты высоких технологий. Да и вообще – по новой традиции любые разборки с врагами ведутся не в полисах, а вне их территорий, куда не распространяются никакие законы. 
... Конрад зачерпывает горсть песка, пересыпает её из руки в руку. Жёлтые струйки текут сквозь пальцы. И всё меньше, меньше песка остаётся в его ладонях... 
– Твой рассказ про фургон очень интересен. Я как раз в эту корпорацию и устроился. Надо бы разведать, для чего им понадобился столь мощный агрегат... Ты, часом, не в курсе? – спрашиваю я без особой, впрочем, надежды – как уже говорилось, и союзники информацией делятся только по необходимости. 
Он в ответ улыбается: 
– Откуда?.. Если чего надо по оружейной части – обращайся. Надеюсь, я тоже могу рассчитывать на тебя – как на компьютерного спеца?.. Скажи, Нейромант, на прощание: правда ли, что в вашем Клане выращивают детей в пробирках? 
Смеюсь. Этот вопрос мне задавали много‑много раз. 
– Нет, мы предпочитаем традиционные методы. 
Он тоже смеётся и машет рукой на прощание... 
...Снова я сидел перед ноутом, пялясь в разноцветный экран. Протянул руку и взял пластиковую бутылку с чистой водой: после чата всегда хочется промочить горло, а после чата в пустыне – вдвойне. Теперь Изабель – вторая фигурка на шахматном поле... 
...Яростная вспышка молнии на миг освещает мрачный утёс, который чудом висит над бушующим чёрным морем. Сбивая ноги на камнях, спотыкаясь о трещины, я медленно поднимаюсь по тропе на гладкую площадку, где застыл закутанный в плащ силуэт. Его так хорошо видно на фоне испещрённого вспышками неба. 
На площадке ветер выл, не переставая. Изабель при моём появлении по‑прежнему осталась неподвижной. Она смотрит на меня, склонив голову. 
Вспышка молнии осветила её бледное лицо, на котором чернеют провалы глаз. Тонко очерченные губы изогнуты в усмешке. 
– Ты пришёл, Нейромант... – она говорит тихо, но уверенно, просто констатируя факт. 
Молчу. Что дальше? 
– Я послала тебе приглашение на разговор не только ради приличия. Мне нужна твоя помощь. 
– Почему моя, а не тех, кто живёт в полисе уже давно? Я – человек новый, даже улиц ещё как следует не знаю. 
Мрак грозы больше не скрывает её улыбку. 
– Ты – вольный адепт, а другие привыкли ждать у моря погоды... Ни для кого уже не секрет, что мы стараемся связать в Сеть полисы. И первым звеном станет линия Сентополис‑Диаполис. Всего 67 километров разделяют их. 
– Я не совсем понимаю, чем могу вам помочь. 
– Кто‑то усиленно препятствует нашему плану. 
– Кланы? 
Она наконец сдвинулась с места, медленно сделала несколько шагов по кругу, в центре которого оказался я. 
– Я не уверена... Возможно, это не Кланы. Администрация Сентополиса была против этого проекта, также и некоторые корпорации, которым невыгодна прямая связь с Диаполисом. Ведь если мы её установим, то наш Клан получит заметное преимущество в финансовой и торговой сферах. 
Может быть, именно против Пауков – наших союзников – нацелена операция, которой опасается мой Клан? Тогда под подозрением – Бионы или Оружейники. 
– А я‑то тут при чём ? 
– Мне нужна помощь компьютерщика. Необходим доступ к базам данных корпорации, поддерживающей энергощит. 
Да они сговорились, что ли! И Изабель интересуется моей работёнкой. Ната, куда ты меня устроила? 
– Ты уже знаешь, что я там работаю? Положительно, в этом полисе все знают друг о друге всё! 
– У нас хорошие источники информации. 
– А причём здесь мой статус вольного адепта? 
– Неужели не ясно? Как вольный адепт, ты имеешь связи в других полисах. 
– Надо же, какие вы дальновидные... Всё просчитали... 
– Не обижайся... Но нам может понадобиться надёжная связь с Нейромантами Диаполиса. Сложность в том, что нельзя выносить это дело на обсуждение вашего Клана – слишком много времени будет потеряно, да и опасность утечки информации многократно увеличивается – Бионы, Оружейники или наши конкуренты готовы дорого заплатить за неё. 
Итак, я нашёл отправное звено. 
– Поможешь добыть мне эти данные? 
– Какие именно? 
– Сведения о новом проекте корпорации, под который они заказали у Оружейников колёсный штурмовой фургон Zwigger , оснащённый по последнему слову техники. А также информацию обо всех их поставках за пределы полиса. 
– Но ты должна понимать, что я проработал там лишь один день. Как и за всяким новичком, за мной присматривают. Такую информацию добыть будет сложно. 
– Тебе помогут наши люди. Моя сестра Элис в первую очередь. Она сказала, что вы уже познакомились. 
Так. В фирме просто кишат скрытые кланеры! 
– Прошу тебя, Митер! Мне – не Клану – лично мне нужны эти данные! 
О‑ля‑ля! Оказывается, и в ней есть эмоции. Куда подевалась знаменитая невозмутимость Пауков? 
– Ты так просишь, будто это имеет для тебя значение жизни и смерти. 
– Эти данные мне действительно нужны, как воздух ! 
– Раз ты так говоришь, то не обижайся на мой вопрос «зачем?». 
Она отходит к краю утёса, словно собирается прыгнуть. Смотрит вниз. Молчит. Как же ей не хочется раскрывать свои файлы! 
– Хорошо. Только сначала обещай мне, что не отступишься и выполнишь мою просьбу. 
– Обещаю, если это не окажется во вред моему Клану. 
– Ты побывал под трибуналом после Даунполиса и поэтому меня поймёшь. Собственно, твоё прошлое и послужило главным основанием моего выбора. Наш Клан месяц назад разработал план вывоза оборудования для обустройства Сети между полисами. В целях большей безопасности – а мы имели все основания предполагать, что нам помешают – груз замаскировали под обычный караван " Metal Union " – корпорации по продаже и переработке металла. Там работал Крис, ты его не знаешь, но я скажу тебе, что он был слишком вспыльчив. Совсем как ты. 
Вспышка молнии высветила её печальные глаза, устремлённые на меня. Такое чувство, будто этот парень был для неё больше, чем соклановцем. 
– Крис повёл себя опрометчиво. Он вступил в открытую драку с Бионами и был растерзан прямо в здании корпорации. Никто не узнал, откуда они взялись там, потом их так и не нашли. Я должна была контролировать операцию. Мне строжайше запретили любые боевые действия, которые могли поставить под угрозу результаты многолетней работы. После гибели Криса я автоматически приняла на себя командование и всю ответственность. Но тоже поступила не лучшим образом – была ослеплена жаждой мести. Я вычислила Бионов среди сотрудников фирмы, и мы атаковали их. Трое наших погибли, я чудом выжила. Враг понес потери посущественнее. Крис был отомщён... Клан Бионов заинтересовался, было ли нападение случайным или ставило своей целью прикрыть другие намерения. И вскоре они узнали о наших планах, что сделало невозможным использование " Metal Union " в качестве прикрытия... Теперь мы ищем новые пути. Именно я должна найти их – иначе буду виновна в провале операции. Ведь это из‑за меня погибли люди и сорвалась установка связи с Диаполисом. Высший совет Клана я не хочу ставить в известность, не загладив последствия своей вины. Все ресурсы, которыми я обладала, уже исчерпаны, время поджимает, и обратиться мне больше не к кому. Мы пытались внедриться в компьютерную сеть твоей корпорации, но натолкнулись на прочную защиту внутренних файлов. Также мы получили туманные сведения о каких‑то регулярных рейсах и о поставке штурмового фургона. Мне нужны более точные данные, чтобы спланировать операцию. 
Она подходит и кладёт руки на мои плечи: 
– Пожалуйста, помоги! Прошу тебя как союзника! Будь уверен: мы этого не забудем, и в будущем ты можешь рассчитывать на любую поддержку с нашей стороны. С моей стороны. 
Я осторожно сжимаю её кисти и отвечаю: 
– Я помогу тебе. Если Элис будет рядом и подстрахует меня. Но я не обещаю быстрых результатов. Сколько времени у нас есть? 
– Максимум месяц. Когда сюда приедет эмиссар Клана, меня отстранят и отправят отчитываться за неудачи. За нами нет жёсткого контроля, но свои задания мы должны выполнять чётко. 
– Что ж, я сделаю всё так быстро, как только смогу. Ситуация в фирме мне пока не ясна, к тому же трудно предугадать настроение начальства. Наверняка будут какие‑то проверки. Но будь уверена: лазейку мы с Элис найдём. 
Я поворачиваюсь, чтобы уйти, однако Изабель, похоже, не спешит расстаться: 
– Скажи, Нейромант, правда ли, что в вашем Клане каждый нашпигован железом изнутри – проводами, перетяжками, электролампами? 
Даже во вспышках молнии ей не разглядеть мою улыбку. И этот вопрос я слышал сотни раз. 
– Нет. Мы из плоти и крови. Прощай... 
...Я открыл глаза и посмотрел на пустой экран, где работала программа навигации в Сети. Протянул руку и допил остатки воды из бутылки, которая затем полетела в угол, в корзину для мусора. А я следил за её падением и думал: выключать мне ноут или нет? В принципе сегодня совсем не хотелось работать, но, с другой стороны, что делать‑то, ведь ещё только 19 часов?
В конце концов остановился на ознакомительной прогулке по городу. Надо бы поскорее освоиться в этом полисе.

* * *

На выходе из подъезда я наткнулся на возвращающуюся домой семью – папа, мама и дочка лет семи, гордо тащившая в руках громадный пакет с покупками. Странно, лишь сегодня я впервые увидел соседей по дому, хотя сооружение монументальное, квартир тут много.
Прежде чем идти к остановке автобуса, я зашёл в магазинчик на углу дома купить орехов. Очень ловкий парень с короткой модной стрижкой на голове споро обслуживал немногочисленных покупателей. В основном здесь затаривались продуктами третьего‑второго класса. Всё верно: те, кто может позволить себе еду первого класса, обедают в ресторанах. Пока до меня дошла очередь, я успел вдоволь наглядеться на таблички цен, наскоро выведенные маркером, на неубранный пол и трещину в витрине, залепленную скотчем.
Парень удивлённо посмотрел на меня – он думал, что я наберу целый пакет продуктов, как другие покупатели – и бросил на прилавок пачку солёных орешков.
Коротать время на остановке, пережёвывая плоды подземных плантаций, было куда приятнее и веселее. Сам автобус был то ли тем же самым, что вёз меня в прошлый раз, то ли они все были друг на друга похожи – водители и автобусы.
Добираясь до подземки, я съел немало орешков, размышляя над схемой линий, куда бы отправиться. В конце концов решил заглянуть в разрекламированный Риеном книжный магазин.
Люди целеустремлёнными муравьями ползли по улицам – каждый в свой муравейник. Пару раз меня толкали, чуть не выбив пакетик с моим лакомством! Странный народ, не понимающий, какое это удовольствие – вот так идти по улице, грызть солёные орешки, быть среди всех, но в одиночестве, просто неторопливо брести, не имея никакого плана, не замечая убегающего времени.
С одной стороны – сверкающие витрины магазинов и развлекательных центров, с другой – нескончаемый поток машин с зажжёнными фарами.
Небо, серое по утрам, теперь тёмное, почти чёрное. В полисах не бывает дождя. Энергощит охраняет нас не только от радиации.
Пока я рассматривал небо, произошло ещё несколько столкновений. Так и случаются катастрофы на уровне индивидов: одни пялятся вверх, другие под ноги... Никакой гармонии в обществе.
Магазин, о котором говорил Риен, был огромен – возможно, самый большой в полисе. Здесь постоянно толпились люди: одни покупали примитивные книжонки, другие пытались найти что‑нибудь доапокалиптическое. Последние – чаше всего из тех «интеллектуалов», которые, перевернув несколько страниц, потом зевают, ставят книгу нарочито небрежно на видное место и говорят скучающим тоном своему спутнику (спутнице), что сейчас так не пишут, сейчас пишут ширпотреб, а настоящее искусство никому не нужно.
Моё последнее наблюдение – не более чем шарж. Если классику переиздают, значит, это кому‑нибудь нужно. Опять же проблем у издателей и продавцов куда меньше, чем когда они имеют дело с нынешними «гениями». Во‑первых, на классику давно нет авторских прав. Во‑вторых, стоит она прилично и пользуется тем не менее устойчивым спросом. Кто‑то просто коллекционирует, кто‑то на самом деле ищет сокровенные смыслы, как чёрную кошку в тёмной комнате... В общем, интеллектуальная элита – эта немногочисленная в процентном отношении часть общества – имеет возможность покупать такие книги, изучать и сохранять языки, на которых они написаны, извлекать и пропагандировать вечные, как принято выражаться, ценности. Когда‑то считали, что гениальные творения мастеров могут возвысить людей, научить их чему‑то. Но жизнь показала ошибочность этой гипотезы.
Кланерам классику преподают обязательно. В том числе – и с практическими целями. Например, наши аналитики изучают отдельные книги в качестве пособия по человеческой психологии. К сожалению, из того, что было написано после Апокалипсиса, можно разве что бумажных голубей сворачивать.
Оглядываюсь по сторонам и убеждаюсь в справедливости нарисованной Риеном картины. Кто‑то роется в развалах с яркими современными изданиями в поисках чтива на вечер, много людей толпится у стеллажей с учебными пособиями, ищут и справочные материалы для работы. Нет, никто не пришёл сюда, как Риен, просто так. Чтобы спастись от себя.
На моём ноуте огромное количество книг в электронном виде, но я никогда не любил читать с экрана: если в тексте больше двух страниц, меня сразу ломит и клонит в сон. То ли дело – пропускать книги через плату! Сидишь себе, закрыв глаза, а в мозгу возникают строчки. Не надо ни переворачивать страницы, ни искать удобное положение. С традиционными же книгами у меня очень непростые отношения. Стоит мне взять какую‑нибудь из них в руки, через десять минут я ощущаю неудобство стула или дивана, долго хожу туда‑сюда, пытаясь найти уютное местечко для чтения, и в конце концов устраиваюсь на скользком подоконнике. Ума не приложу – почему мне нравится именно подоконник? Это патологическое.
Люди питают необъяснимую любовь к печатному слову. Дешевле и проще иметь под рукой электронную библиотеку и читать себе в удовольствие, не засоряя лёгкие пылью. Однако из года в год упорно изводятся тонны бумаги и красок – на книги, блокноты, всякие ежедневники и т.п. Консервативность мышления – потрясающая!
Я прошёл в дальний коней магазина, где содержатся коллекционные и редкие издания. В первую очередь меня интересует размер книги, потому что если она не способна разместиться во внешнем или внутреннем кармане плаща, то наше знакомство будет коротким.
Особенно приятны мне обложки, сделанные «под кожу». Они практичны и приятны на ощупь, не имеют острых углов, которые за всё цепляются.
Пока ещё всегда можно подобрать себе что‑нибудь маленькое, лёгкое, не слишком оттопыривающее карман. Ноут слишком тяжёлый, иначе можно было бы носить его и не отрываться от чтения. Решено: когда вернусь в Клан, предложу изобрести книжный плеер – по аналогии с музыкальным. Вместо наушников – беспроводная связь с платой‑имплантантом.
Больше всего полок занимали произведения реалистов. Так обычно называют авторов, которые писали о своём времени, так сказать, «на злобу дня», хотя один очень знающий человек уверял меня, что до Апокалипсиса реализм имел другое определение. Ну да не в терминах же дело! Важно то, что реалистическую литературу любят покупать интересующиеся историей мира до Апокалипсиса. Они черпают из неё сведения о культуре, быте и привычках проживавших на планете людей и целых народов. Естественно, в подобных трактатах обычно самые толстые комментарии – ведь надо объяснять современному человеку, что такое, например, «сабля» или «колодец»... Не люблю реалистов. Ещё со школы. Их писания обязательно включались в программу. Может быть, если б нас не заставляли всё это читать, я бы полюбил реализм, но увы.
Достаточно открыть наугад любую такую книгу – и сразу наткнёшься на труднопонимаемые и сложные для современных читателей фразы, вроде:
«Лера умерла. Я ещё посетил её могилу, но с тех пор покинул всё и поселился здесь навсегда. Я советую вам подумать о ней, об этом существе, о котором я вам рассказал со всей искренностью, на которую ещё способны зачерствевшие остатки моей разбитой души, подумать об этом так рано ушедшем из жизни тщедушном существе, в котором билось .большое и сильное сердце, какого – да чего уж там! – нет ни в моей, ни в вашей груди. Как получилось, как вообще было возможным такое влияние мёртвого на живых, я не знаю, знать не хочу и не собираюсь более тревожить и без того недостаточно зажившую рану. Я не тот, что был раньше: я теперь верю многому из того, над чем прежде так беспечно смеялся. Кто знает, сколько каждый из нас оставляет семян, которым суждено взрасти лишь после нашей смерти? Кто скажет, какими таинственными цепями связаны наши судьбы? Прощайте и старайтесь жить, потому что это иногда трудновато, но вспоминайте меня не в часы печали, а в часы раздумья...»
Франц Гельвинг, «Час печали», 1993 год. Может быть, эту книгу читал в своё время мой дедушка?.. Правда, когда она вышла в свет, он ещё был 8‑летним сопляком... Я поставил книгу на полку, испытывая странное чувство. С одной стороны, написано действительно мастерски, но почему же так невыносимо скучно? Наверное, потому, что автор писал каждую фразу, думая не о том, чтобы выплеснуть на бумагу свои мысли, а о том, какое впечатление он произведёт на слушателей, какой эффект создаст.
Нет, я предпочитаю фантастику. Причём не ту, которой завалены лотки второсортных киосков и которая различается лишь именами героев да последовательностью тысячу раз использовавшихся приёмов. Мне больше нравятся авторы, рисующие свободные декорации, не зависимые от переживаемой писателем жизни. Их труд направлен лишь на то, чтобы сконцентрировать внимание читателя на психологической либо философской антиномии бытия. Если книга теряет свою тайну после прочтения, то к чему тратить на неё время? Достаточно прочитать название, последний абзац и со спокойным сердцем положить её обратно на полку. Буковки и циферки на бумаге создают иллюзию непреходящей ценности написанного, а на самом деле чаше всего ими маскируется пустота. Крайне мало авторов, которые действительно создают «фантастические сюжеты», увлекают полётом своего воображения.
Книги, на которые мне не жалко потратить своё свободное время, я делю на два вида. Первые – интересны мыслями автора, которые тот хотел донести до читателя. Это возможно только тогда, когда автору есть что сказать людям.
В книгах второго типа самоценна вязь слов: наслаждение получаешь не от содержания, а от самого процесса чтения, когда отдельные фразы вертишь на языке, наслаждаясь их вкусом. Авторов, способных на такое чудо, – единицы: Экзюпери, Иверман, Хатчетт, Ницше, Лон... Возможно, есть кто‑то ещё, но я их не знаю.
Что касается стихов – я их не переношу! Кто‑то считает притягательной ритмику рифмованных фраз, но я не вижу в этом ничего особенного. Более того, жертвовать живостью языка и художественной убедительностью ради соблюдения искусственных ограничений – бред.
Меня случайно толкнул бледный молодой человек в отвратительном коричневом пиджаке, застёгнутом на все пуговицы, из‑под которого виднелась сине‑белая рубашка. Глаза его имели такой странный блеск, что было очевидно – парень пользуется зрительными линзами, причём очень сильными. Но и линзы не могли скрыть огонёк, который разгорался в его глазах, когда он, выудив с полки очередную книгу, лихорадочно листал и читал её, постигая неизвестного автора. За причёской парень явно не следил, и волосы на его голове торчали во все стороны, ничуть не пряча похожие на чудовищные лопасти уши. Облик этого книжного фаната свидетельствовал о крайней рассеянности в повседневной жизни – развязавшийся шнурок нечищеного ботинка, вылезший из бокового кармана пиджака уголок серого носового платка, в то время как второй карман оттопыривался чем‑то круглым и, наверное, тяжёлым... В придачу ко всему – то ли из‑за насморка, то ли по отвратительной привычке – рот его был приоткрыт, что всегда раздражает меня в людях до крайности.
Молодой человек с такой страстью хватал книги, как будто они были для него всем в этой жизни. Кто знает, почему он стал именно таким вот книжным червем... Может быть, так выражается его слабость и страх? Мне знаком этот распространенный тип людей, абсолютно неприспособленный к жизни. «Не от мира сего» – говорила о них моя мать. Они пугливо прячутся от действительности, что многих раздражает – естественно, слабость и вечный страх присущи вымирающим, бесполезным организмам.
Большинство людей обычно довольствуются ограниченным кругом знакомых, с которыми они делят работу или досуг. Так возникают социальные группы – со своими лидерами и аутсайдерами, со своими законами и обычаями, которых свято придерживаются все члены объединения. Практически всегда психологический уровень группы выше индивидуальных психологических уровней рядовых членов. Это интересно проявляется даже в быту. Тот, кто знает лишь пару‑тройку коллег по работе, жену да продавщицу в магазине, когда выбирает одежду, обычно как бы убеждает себя словами «мне это пойдёт», имея в виду, что одежда понравится той пятерке, которая составляет его окружение (группу). Остальные люди для подобных личностей не существуют, они – часть декорации, не влияющая на сюжет спектакля.
Некоторые индивиды время от времени любят менять состав своей группы, включая в неё, к примеру, вместо сослуживцев – реальных или мнимых конкурентов на административный пост, вместо продавщицы – знакомого официанта или швейцара. Тем самым их личный статус как бы имеет стойкую тенденцию к повышению.
Есть и такие, кто постоянно видоизменяет свой социальный облик, находя в этом наслаждение и удовлетворение. Утром он – заботливый отец и муж, днём – злой и жёсткий сухарь‑начальник, вечером – первый заводила и весельчак в дружной компании, собирающейся за кружкой пива в любимом баре. Причём его семья, его сослуживцы и его друзья друг с другом не знакомы, поэтому искренне верят, что он – один и тот же в любой ипостаси. И того, кто попробует изменить их представление об этом человеке, неминуемо воспримут, как сумасшедшего. Потому что мало кто всерьёз способен воспринять мысль, что жизнь часто тождественна трагикомедии масок и положений...
Я отошёл от молодого человека, дабы он, рассеянно толкнувший меня и даже не подумавший извиниться, не повторил свою оплошность. Мне слишком хорошо здесь сегодня, чтобы злиться по столь мелкому поводу. А ведь бывают дни, когда я взбешён и взвинчен до такой степени, что запросто могу всадить пулю не то что за толчок – за грубое слово! Наблюдая за чудаком, я ещё раз подивился, как в общем‑то невзрачного и заурядного на вид человека преображает любимое дело. Вспомнился Дампи, мой новый сослуживец – за компьютером он вовсе не кажется замухрышкой! Наверняка и этот грубиян, если завести с ним спор о литературе, будет говорить с такой образностью и горячностью, которых вряд ли дождёшься от него в любом ином случае – вплоть до признания в любви какой‑нибудь его подружке. Всё просто – этот человек так же ограничен, как какой‑нибудь любитель бульварного чтива.
Каждый сам выбирает свою группу, свою маску... и свою судьбу тоже.
Наконец человек в коричневом пиджаке ушёл, прихватив три громадных тома, и я мог теперь спокойно постоять перед полкой и выбрать что‑нибудь. Под руку попалась книга в приятном на ощупь шершавом чёрном переплёте. Это был роман Эриха Гуттена «Мгновение жизни» – философско‑фантастическое повествование о людях, получивших возможность предвидеть момент собственной смерти. Автор оставил героям три дня жизни и показал, как в этой драматической ситуации изменялись их характеры и привычки. Ничего не скажешь – оригинал... В приложении к роману обнаружились ещё и стихи того же Гуттена, от которых я многого не ждал, но был приятно удивлён их образной мощью – в воображении, пусть даже воспалённом, автору явно не откажешь... Пусть будет Эрих Гуттен. Он поможет мне скоротать долгие вечера и скучные поездки в подземке. Я что‑то устал от сюжетов: надоедает следить за тем, как незнакомые мне личности вступают в непонятные коллизии, ведут невнятные диалоги, совершают маловразумительные поступки... Хочется иногда чего‑то более сложного, чем заурядные и насквозь искусственные авантюры. Гуттен в этом смысле будет хорошим раздражителем для обленившегося сознания.
Я выбрался из магазина и не торопясь пошёл по улице. Высоченные многоэтажки создавали иллюзию путешествия по дну глубокого ущелья. Переливались разными цветами тысячи огней. Угрюмое черное небо неодобрительно взирало на их буйство. Свет ограничивал мрак и высоту, радостно утверждая своё превосходство. Казалось, весь мир с удовольствием подчиняется ему. Если бы это было действительно так...
Я купил по дороге новый пакетик с солёными орешками и свернул с главной улицы, чтобы коротким путём пройти к центру полиса. Хотелось отдохнуть от постоянного гудения машин на двенадцатирядном автобане.
Всего два поворота – и я уже на шестирядной магистрали, движение по которой гораздо меньше. Иду, неторопливо поедая орехи и наслаждаясь даже одними только прикосновениями к их легко рассыпающейся под моими пальцами скорлупе. Вскоре сворачиваю налево – мне показалось, что так я смогу ещё подсократить путь. Здесь автобан отсутствовал – обычная двусторонняя дорога, на которой почти никого не было. Вокруг меня высились коробки домов – возможно, какие‑то предприятия, а может быть и жилые строения, напоминающие гигантские бараки.
Чтобы выйти на параллельную улицу, мне требовалось миновать проход между двумя домами, где не было фонаря. Свет лежал урывками, практически ничего не освещая.
Я разжёвывал очередной орех, когда загорелось до того момента тёмное окно, и в квадратике света обнаружился прижавшийся к стене человек. Первое, что бросилось мне в глаза, – железный штырь, который он сжимал в руке...
...Плата, получив мысленный приказ, ожила и погрузила меня в состояние, близкое тому, в которое я вхожу при работе с ноутом. Все движения вокруг замедлились. Мозг начал работать очень быстро, поэтому и возник эффект замедления – как в компьютерной игре. В соответствии с информацией об окружающей обстановке плата стала дополнять силуэты предметов, не различимых из‑за плохого освещения. Я получил возможность видеть даже то, на что не смотрел в настоящий момент. Воины в подобных ситуациях действуют ещё эффективнее: платы позволяют им даже наблюдать себя со стороны, «в третьем лице», причём точка обзора выбирается по желанию. Это дает возможность лучше оценивать ситуацию и совершать такие трюки, на которые мы, простые адепты, не говоря уже об аналитиках, совершенно неспособны. Мы можем только регулировать скорость своей мысли. При самой большой всё вокруг значительно замедляется, звуки и цвета искажаются. В таком режиме можно отследить даже полёт пули. Но это достигается путём длительных тренировок и огромного напряжения сил, так что мы предпочитаем действовать в менее активном режиме. В столкновениях с обычными людьми хватает и средних способностей.
Плата тем временем предупредила, что сзади ко мне подкрадывается ещё один человек – я услышал шуршание его кроссовок. 
Первый нападающий, очевидно, понимает, что его обнаружили, и делает шаг вперёд, занося над головой своё оружие. Не знаю, кто там сзади – возможно, у него есть нечто огнестрельное, но этот «копьеносец» мне особенно не опасен. 
Моя правая рука бросает в рот очередной орех и опускается вниз, но не за следующим плодом, а за пистолетом, который висит в кобуре под плащом, не видимый посторонним. Достать его в случае необходимости – секундное дело. 
Рука опускается медленно – несмотря на увеличенную скорость работы мозга, сигналы к нервным окончаниям перелаются в обычном режиме. Потому‑то так мучительно долго ползёт рука к рукояти пистолета... 
Всё же я имею то преимущество, что скорость моей реакции зависит лишь от скорости передачи импульсов по нервам. У людей же сначала идёт обработка информации, поступившей от всех пяти чувств, а потом только посылается приказ конечностям. Если годами тренироваться, можно соперничать со мной – у подготовленных и опытных воинов рефлексы и инстинкты не нуждаются в одобрении мозга, и моё преимущество в скорости потеряется. 
Но сейчас мне противостоят обычные люли. И когда я, вырвав пистолет из кобуры, резко разворачиваюсь и пускаю пулю в лоб кравшемуся со спины, он даже не успевает прицелиться из дробовика, который держит в руках. 
Мои глаза запечатлевают полёт пули, появившейся из вспышки пламени на конце ствола и молниеносно взвихрившей воздух. Неудачник осознает, что я уже выстрелил, лишь когда пуля раздробит его лобную кость, чтобы, немного сплющившись при уларе, пройти через мозг, разрывая ткани, и выйти из затылка, оставив за собой кровавое месиво. 
Еще не успевает опуститься на землю тот, отброшенный выстрелом, как я направляю пистолет на другого, торопящегося ко мне со штырём. В принципе можно и не убивать его – фактически угроза моей жизни ликвидирована. Но тут приходит следующая мысль: будь я обычным человеком, пусть даже и с пистолетом, мой холодный труп валялся бы сейчас на тротуаре. Любого другого прохожего эти ребята жестоко избили бы, поиздевались над ним всласть, а под конец убили. Не ради денег – никто не носит с собой крупные суммы наличных, а с кредитки чужаку ничего не снять; просто из чисто человеческого наслаждения собственной силой и слабостью незнакомца, а также ради удовольствия от причинения страданий. 
Я оказался быстрее. Не моя вина, что один уже мёртв, а второй на прицеле. Если я отпущу его, он совершит то же самое где‑нибудь ещё. Можно, конечно, отвести его в полицию, но придётся предъявлять доказательства, начнётся разбирательство с обязательным допросом и составлением протокола... Жизнь этого негодяя не стоит того, чтобы я претерпел упомянутые процедуры. Тем более что он осмелился напасть на меня, а нормальный человек на удар всегда отвечает ударом! 
Палец плавно нажимает на спусковой крючок, пистолет рявкает и плюётся кусочком металла, который прочерчивает в воздухе серую линию, заканчивающуюся в правом глазу нападавшего. Мышцы его лица не успевают изобразить страх... 
Я вижу, чувствую всем телом, как на землю опускаются четыре предмета: первая гильза, первый человек, вторая гильза и второй человек. Только после их падения я отключаю имплантант... 
...В ушах, как и всегда после выключения платы, словно вода бурлит, но это неприятное ощущение проходит через несколько мгновений. Рука отправила пистолет в кобуру и захватила попутно орешек из пачки. Я поднял гильзы, сунул их в карман и быстро пошёл прочь – пока сюда не явился патруль, привлеченный звуками выстрелов. Остальных людей я не боялся. Заслышав выстрелы, они стараются убраться как можно дальше от заварушки. Если б меня избивали железными арматуринами, а мимо шёл человек, то он лишь натянул бы повыше воротник куртки, вжал голову в плечи и ускорил шаг. Таковы люди.
Я бросил короткое проклятие в адрес негодяев, которые испортили мне тихую ночную прогулку. Чего ради они на меня напали? Дробовик и одежда выдают их принадлежность к среднему классу. Следовательно, дело не в деньгах и уж, конечно, не в отчаянии загнанных нищетой в угол бедняков. Скорее всего это первое их нападение, не мудрено, что оно печально закончилось для них самих. Действительно, лишь новички могут занять такую неудачную позицию. Парню со штырём следовало бы спрятаться за углом, но он решил не полагаться на слух и наблюдать за жертвой лично. Второй же, вместо того, чтобы встать рядом с товарищем, зашёл со спины. Это было выгодно в смысле неожиданности, но совершенно глупо в смысле тактики – ведь если б ему довелось открыть огонь, он неминуемо зацепил бы дробью и своего подельника...
Я ничуть не жалел о совершённом двойном убийстве. Жаль было те несколько орешков, которые просыпались из моего пакетика на землю, когда я резко обернулся для стрельбы.
Попав из темноты на оживлённое шоссе, я перешёл в другой район города по величественному мосту. Этот мост, ярко освещенный прожекторами, вполне мог бы служить олицетворением мощи и слабости людей: его массивные стальные опоры и сплетающиеся над головами прохожих металлические балки были свидетелями множества самоубийств. Под мостом не бурлила река – там грохотала двенадцатирядная дорога с пределом скорости 90 километров. Так что смерть имела как бы двойную гарантию: во‑первых, высота сооружения, во‑вторых – чадящий автопоток, не прекращавшийся ни днём, ни ночью.
Мне не понравился этот мост. До самых верхних балок прожекторы не доставали, и потому возникало ощущение незавершённости конструкции, ощущение её тайного разрушения на необозримой высоте...
Автомобили ездили по мосту слишком часто, а многочисленные прохожие слишком громко разговаривали. Было бы неплохо побывать здесь поздно ночью, дабы спокойно полюбоваться панорамой полиса – скоплением шпилей, башенок, угрюмых каменных гигантов и парящих арок...

* * *

В этом районе города были свои развлекательные центры. Здесь к услугам желающих допоздна работали бары, рестораны, казино, кинотеатры, ночные клубы и тому подобные заведения. Меня они не привлекают. Я выбрал какой‑то простенький клуб, где звучала тихая ненавязчивая музыка, исполняемая с маленькой сцены группой странного вида личностей – к примеру, одеяние певицы сильно напоминало ночную рубашку. Чтобы не видеть музыкантов, я сел в соседнем зале, где мелодия звучала совсем тихо, что мне и требовалось. Ожидать чего‑то особенного от этих «виртуозов» было глупо, а необходимый шумовой фон присутствует... Интересное всё‑таки свойство человеческой натуры – заниматься чем угодно, обязательно имея вокруг себя шумовой фон: телевизор во время завтрака, новости по Сети во время уборки комнаты, простые мотивчики плеера во время езды... Кого ни спроси – каждый, пожалуй, скажет, что теле– и радиоэфир переполняет сплошная глупость, и тем не менее каждый привычным движением ткнёт в кнопку телевизора раньше, чем нальёт себе чашечку утреннего кофе.
Я заказал в полукруглом баре горячий чай – продрог после долгой прогулки, несмотря на плащ, – и какое‑то мясное блюдо с картошкой. Повар от души полил пищу таким количеством соуса, что я даже засомневался: почувствую ли какой‑нибудь иной вкус?
Заметив в уголке свободный столик, я направился туда со своим подносом. Антей не любит острой пищи – странный человек! Зато конфеты и леденцы пачками он ест. Я вовсе не пропагандирую лечебные свойства перца – в конце концов есть и другие специи, не такие жгучие, однако придающие блюду пикантность... Речь о другом: с приправами можно съесть даже совершенно невкусное кушанье. Можно, конечно, столоваться в шикарных ресторанах, где кутит великосветская элита – если средства позволяют, а официант готов брать плату за каждое своё слово. Так что выбор есть у любого.
Хлеб, которым меня тоже снабдили в довесок к порции, имел такой вид, будто его сначала вымочили в воде, а потом, не до конца просушив, пустили на раздачу. Блюдо же оказалось превосходным. Без спешки разжёвывая покрытый золотистой корочкой кусок картошки, я подумал, что так, наверное, и рождаются привязанности. Медленно, в такт звучащей за стеной музыке отрезая кусок мяса и отправляя его в рот, я решил, что сюда надо заглядывать почаще.
Внезапно ко мне присоседились двое молодых людей. Один из них, с вытянутым худым лицом, одетый в клетчатый зелёный пиджак поверх расстёгнутой тёмно‑синей рубахи, принялся задавать мне вопросы, вроде того: где я купил свои ботинки? У какого мастера заказывал плащ? Где достал такую стильную рубашку? И прочее в том же духе... Даже его товарищу, видимо, было неловко присутствовать при этом «интервью», но парень положительно собрался обновить свой гардеробчик в стиле «а‑ля Митер». Наконец, подстёгнутый моим грубым ответом, он оскорблённо удалился... Типичный представитель нового общества. Такие искренне считают, что главные достоинства мужчины – хорошо одеваться и производить прекрасное впечатление на других, не быть дерзким и резким, потрясать всех тактичностью, слыть любимцем дам и обаяшкой, а также, по возможности, сердцеедом... В «джентльменский набор» входят также требования руководствоваться компромиссами и следовать духу примирения...
Когда я расправился только с половиной порции, свободных мест в зале не осталось. Ко мне подсел странного вида мужчина: усы он сбрил, оставив, однако же, короткую бородку; волосы на голове также были сбриты, и обнажились неровности непропорционально большого черепа. Черты лица не потрясали безупречностью, но, напротив, отличались грубоватостью. Глубоко посаженные глаза в туманно‑жёлтом полумраке клуба странно поблескивали. Уши плотно прижимались к голове и, как я вскоре убедился, имели особенность двигаться во время еды – будто непосредственно от них зависело пережёвывание пиши. Пухленькими пальчиками человек поставил на стол поднос с малюсенькой чашечкой дымящегося кофе и с чем‑то, напоминающим батон хлеба, внутрь которого напихали салатных листьев и кусочков мяса, залив всё коричневым соусом, источавшим поистине чарующий запах.
Сев напротив, мой новый сосед деловито и споро расставил приборы, прихлебнул из чашечки кофе, придвинул к себе тарелку с «батоном», уперев её край в покрытый синим свитером живот, достал вилку и нож и принялся за еду. Ловко отрезав и отправив в рот несколько кусков своего кушанья, он поднял голову, встретился с моим внимательным взглядом и проговорил:
– Ma dir, tu so strily watta me, as tu wanna me dire smesin. (Милейший, вы так пристально смотрите на меня, как будто желаете что‑то сказать.)
– Me jut luk da tos fud – me ne luked any sutbef. (Точнее, на ваше блюдо – никогда не видел ничего подобного.) – ответил я.
Он засмеялся резким тонким смехом и сообщил мне, что не помнит, как оно называется. То же самое я ему сказал насчёт своего, что рассмешило его ещё больше. Мы разговорились, быстро перейдя на родной язык собеседника. Я изучал его в Клане. Это был один из доапокалиптических языков, ныне принятый в качестве официального у Пауков. Как я уже рассказывал, самые богатые и преуспевающие люди общества – элита – сохраняют этот язык и многие другие в память о прошлом.
Непринуждённо беседуя, мы быстро покончили с едой и, откинувшись на мягкие спинки диванчиков, неторопливо попивали напитки. Ни к чему не обязывающий разговор о хороших клубах и ресторанах постепенно принял необычный оборот. Вскоре я сидел молча, потягивая обжигающий чай, а мой собеседник изливал на меня потоки слов, смысл которых был примерно следующим:
– Посмотри, – говорил он, тыча пальцем в своё пирожное, – тебе нравится цвет этой ягоды? Мне – нет!
Он взял двумя пальцами ягодку и посмотрел сквозь неё на свет.
– Ты, возможно, сейчас думаешь, что нет совершенно никаких причин, по которым эта красная ягодка, сквозь которую свет лампы кажется розовым, может мне не нравиться. Однако всё зависит от индивидуального восприятия цвета. С детства каждый воспринимает мир по‑своему – в своём редко повторяющемся спектре цветов. И с детства нам указывают: «Это – красный!» Или: «Это – зелёный». И мы принимаем условность за закон! Иначе говоря, соглашаемся с унификацией своего сознания! По мере взросления мы вообще забываем о том, что все люди – разные, что и восприятие у каждого из нас – своё... Возможно, эта ягодка кажется тебе синей, однако ты, подчиняясь инстинкту стадности, никогда и никому не признаешься в этом. А как же? Ведь тогда ты пойдёшь против установленной нормы, и тебя немедленно зачислят в разряд ущербных... И так во всём. Человек, например, не догадывается, надевая безумно нравящееся ему пальто серого цвета, что другим оно видится грязно‑коричневым или тёмно‑зелёным и поэтому неприятно... Нет, все привыкли полагать, что вокруг холят их немного изменённые копии, которые воспринимают мир в усреднённо‑обших красках. А сунь человека в шкуру его соседа – и он обнаружит оранжевое небо и салатовые тротуары! Хотя ему самому всю жизнь небо представлялось, допустим, тёмно‑синим, а тротуары – серыми... Достаточно признать во всеуслышание этот простой факт – мы видим разные цвета! – и станет ясно, почему одного необъяснимо влекут чёрные расцветки, другого – синие тона, третьего – коричневые... Тогда станет понятно, почему одни и те же картины вызывают у людей разные чувства, почему одни и те же вывески кому‑то кажутся стильными, а кому‑то – безвкусными... Один видит мир в тех цветах, которые ему нравятся – и он всегда весел. Другой видит всё в тонах, которые он терпеть не может, и мир для него – большая мусорная куча...
Он продолжал распространяться на эту тему, когда мне в голову пришла интересная мысль, и я оборвал его не очень учтиво на полуслове:
– А если звуки мы тоже слышим no‑разному? Может, спокойная музыка, звучащая за этой стеной, вам представляется такой, которую я называю визгливой? Вдруг мы и в отношении определения характера мелодии тоже – рабы условностей, старательно маскирующие индивидуальные особенности?
От неожиданности он даже съел ягодку, которую всё это время бесцельно вертел в руках, и, помолчав, задумчиво произнёс:
– А ведь это идея, над которой стоит поразмышлять, мой друг! Действительно, если мы по‑разному видим цвета, то почему бы нам тогда не слышать по‑разному музыку?.. Спасибо, милейший, вы натолкнули меня на мысль, которая обеспечит мне не меньше месяца раздумий! Это очень, очень интересно!
Он вытащил из кармана лёгкой куртки, небрежно валявшейся на диване рядом с ним, кисет, зачерпнул несколько шепоток табака, положил их в машинку для сворачивания сигар и вертел её колесики до тех пор, пока на его ладонь не выпала готовая сигара. Закурив, он скрылся в клубах ароматного дыма. Я как раз допил свой чай и собрался покинуть заведение. Он сердечно со мной попрощался, сообщил, что его зовут Лерой и что он бывает здесь практически каждый вечер. Это прозвучало как приглашение продолжить удачно завязавшееся знакомство. В принципе я не имел ничего против. Ужин на самом деле прошёл насыщенно.
«Кого только не встретишь в полисе!»– подумал я, вспоминая по дороге домой своего нового знакомого. Парень явно был доволен жизнью и слыхом не слыхивал о душевных метаниях, рефлексии и прочей галиматье, которой увлекаются «интеллектуалы». Самое главное для него – найти мысль, стоящую раздумий. Он свободен от проблем и бед, но не потому что не сталкивался с ними, а потому что выстроил свой иллюзорный замок. И в нём чувствует себя повседневно счастливым. Безоговорочно... Я не понимаю, как это возможно. Я бываю счастлив лишь краткие мгновения – например, когда, замёрзнув, подношу корту чашку с горячим чаем... Когда нажимаю курок пистолета, нацеленного во врага... Когда нахожу решение задачи, над которой бился месяцами... Речь не идёт о сколько‑нибудь продолжительных периодах счастья. Возможно, я на них просто не способен?.. Возможно, именно поэтому мой лоб бороздят морщины, между бровей залегла складка, под глазами часто появляются мешки, а взгляд – обычно слишком тяжёл и закрыт для других...

* * *

На следующий день я отправился на фирму, прихватив свой тайный инструментарий для работы с компьютерами: дело чести – подчинить себе этого несговорчивого Старикана. Когда я входил в зал, меня встретила Ната. Она прощебетала несколько фраз – вот уж кто всё и всегда видит в розовом цвете! – и пригласила меня на ужин в один из её любимых ресторанчиков. Впрочем, она не удержалась от язвительно‑прозаической мотивировки: дескать, её долг – поддержать новичка, перенесшего к тому же нелегкие испытания. Я скупо поблагодарил, и мы распрощались до вечера.
Дампи к моему приходу успел выйти из себя из‑за очередной выходки Старикана: абсолютно надёжные диски, записанные «дедулей», отказывались считываться на других компьютерах. Напарник видел причину в том, что на Старикане вместо единой панели чтения‑записи стояли устаревшие дисководы. Внимание Дампи к моей персоне – в свете предстоящего не совсем традиционного для людей обследования компьютерных потрохов – было совсем некстати, и я отправил его в столовую за пакетиком орешков, таким образом, совмещая полезное с  приятным.
Когда парень ушёл, как всегда налетев на угол стола, я достал из сумки длинный провод, который и подсоединил к Старикану через подходящий разъём. На другом конце провода находился беспроводной передатчик. Мне доводилось уже сталкиваться со старыми моделями, не оборудованными беспроводной связью, поэтому в своё время мы разработали вместе с Антеем переходник. Теперь каждый кланер пользуется таким.
Больше мне не нужно стучать пальцами по клавиатуре Старикана, которая трещит и щёлкает так, что диву даёшься её живучести!.. Наконец я получил возможность обследовать состояние компьютера, что называется, изнутри...
...Бесконечные огни – как будто город передо мной – мигают и гаснут время от времени, совсем не давая тепла. Где я?.. Не имеет значения... 
Кто я?.. Олин из скачущих по проводам огоньков, чья судьба – загораться и гаснуть на поверхности сложной платы, которая поддерживает жизнь системы. 
Смотри – и увидишь... Положи руку на пульс – и почувствуешь... 
Вот и точка, где в искрящемся потоке всё словно замирает на мгновение, замолкает, пересекая опасный участок. Я парю над платой – и могу воображать себя её всевластным богом. Кто воспротивится мне, кто посмеет не явиться на мой зов? 
Я – бог... Я– бог... Я– бог... 
Буду повторять до тех пор, пока сам не поверю в это. 
Что за сбой в моём математически выверенном мире? Кто там таится, не желая подчиняться утверждённому мною порядку? Здесь нет места анархии, здесь один закон – повиновение... 
В гармонии рождается резкость... В безупречности всегда скрыт изъян... 
...Через полторы минуты я уже прекрасно видел неисправности: сбой в программе, который легко исправить чисткой ненужных файлов, а также отошедший и рассыпающийся от старости разъём. А ещё в самом дальнем углу, куда не заглядывают при проверках, обнаружилась программка, которая сканировала всю информацию Старикана. Этот «жук» не проявлял себя никак: не мешал работать и не искажал данных. И тот, кто его внедрил, был полностью осведомлён о всех дополнениях к гигантским базам нашего ветерана. Другой вопрос – кому понадобились архивы Старикана, используемые для хранения лишь малозначимых сведений, не имеющих никакого отношения ни к политике корпорации, ни к её разработкам?
Когда пришёл Дампи, неся мой пакет орешков и свою газировку, я резво стучал по клавишам, изображая работу в поте лица. Будто бы неожиданно наткнувшись на что‑то важное, я не сдержал восклицания, и далее мы уже вместе вывели на чистую воду искусно замаскированную шпионскую программку. Между делом я сообщил напарнику, что где‑то внутри Старикана, видимо, отошёл один из важных разъёмов и что небольшую проблему с файловой системой удалось уже разрешить. Дампи был потрясён моими оперативностью и профессионализмом.
Мы доложили о результатах начальству, и лично мистер Уоренс пришёл удостовериться в том, что в недрах Старикана выловлен «жук». Провели анализ программы и выяснили, что используется она давно, а последнее обращение за информацией состоялось задолго до моего прихода. Так что те подозрения, которые мистер Уоренс наверняка имел вначале на мой счет, испарились без следа. Нам с Дампи выписали премиальные, и мы приступили к поиску отошедшего разъёма.
Разобрав заднюю стенку Старикана, среди нагромождения блоков мы обнаружили оплавившийся провод, выскользнувший из разъёма. Он упал на нижнюю плату и серьёзно повредил её.
Мистер Уоренс был безутешен. Ведь найти или починить рухлядь, которой комплектовался Старикан, представлялось делом совершенно безнадёжным. Оставался только один выход: перекачать информацию в более современные компьютеры. На этом и порешили.
Естественно, перемещение баз данных доверили Дампи, а мне поручили проверку всех машин на предмет поиска «жучков» и ошибок в системах, которые могли повлечь потерю или искажение информации. На этих моделях уже имелись платы беспроводной связи, и мне оставалось лишь симулировать работу, потому что все неполадки я мог определить за считанные минуты.
Во время обеда, когда я сидел, прислонившись спиной к стене, пережёвывал бутерброды, запивая их соком, ко мне присоединилась Элис. Она была одета в обтягивающий серый костюм из гладкого материала с матовым отливом.
– Привет, Нейромант, – сказала она, устраиваясь напротив со своим стаканом газировки.
– Привет, Паук, – ответил я, ставя локти на стол и складывая пальцы домиком.
– Я слышала от Дампи о твоих успехах. Поздравляю. Он говорит, что вы обнаружили «жучка».
– Да. Случаем, не ваш?
– Нет, это скорее конкуренты постарались. Ты получил доступ к базам данных?
– Главное – я получил приказ на проверку нужных систем, а подобрать коды доступа к базам не составит труда.
– Когда можно ожидать результат?
– Завтра. Мне тут придётся поторчать, изображая тотальную мозговую атаку, иначе, чего доброго, никто и не поверит в мой трудовой героизм и исключительные таланты.
– Если потребуется помощь, позовёшь.
Она допила газировку и отправилась к себе. Правильно. Незачем нам вместе маячить. Я доел бутерброд, швырнул в урну пустой пластиковый стаканчик и с сознанием честно выполненного долга покинул фирму.

* * *

Дома меня ждал сюрприз: сообщение о приезде курьера. Я дал ему знать, что готов к встрече, и вышел из дома. Он должен был ждать меня в клубе, про который Антей писал: «Удивительно немноголюдный и тихий, но готовят там отвратительно – практически нечего заказать у вежливых официантов. Годится, чтобы выпить стаканчик чего‑нибудь за деловым разговором».
Курьер Клана сидел, естественно, там, куда не падал свет, в то время как собеседник оставался освещённым. Его плащ небрежно висел на спинке удобного кресла, а сам он вертел в руках тускло поблескивающую металлическую зажигалку, потягивая из круглого бокала тёмно‑зелёный ликёр.
– Ты опоздал на три минуты, – сказал он бесцветным голосом, не упрекая, а просто констатируя факт.
– В подземке случился затор, – ответил я, устраиваясь напротив.
Он молча дожидался, пока я заказал и получил из рук шустрого официанта бокал газированной минеральной воды со льдом и лимоном.
Наконец мы остались одни, и он перешёл к делу:
– Ну что ж, здравствуй, адепт Митер. Меня зовут Алексей. Я буду твоим курьером.
Не помню, были ли мы с ним знакомы раньше... Его слегка небритое, носившее следы недосыпа лицо ничем особенным не выделялось среди многих других лиц, которые всегда окружали меня. Движения пальцев, вертевших зажигалку, характеризовали его, как человека спокойного и флегматичного, но немного неуверенного в себе. Глаза у него были тусклыми и почти не двигались в глазницах.
Курьер потянулся к карману плаща, достал плоскую пластиковую коробочку с десятком дисков и передал её мне.
– Здесь то, что тебе переслали из Клана. У тебя есть какие‑то новости по заданию?
– Скорее всего нападение готовится на Пауков. Они потеряли почти всех своих людей в полисе, их операция раскрыта Бионами. Однако сведения не проверены. Возможно, готовят удар фирмы‑конкуренты, опасающиеся усиления Пауков.
– Что ж... Тебе придётся заняться этим плотнее, потому что происходит событие исключительной важности. Мы сейчас ведём переговоры с Пауками по вопросу объединения наших кланов. Слияние – вопрос времени, осталось согласовать несколько второстепенных моментов. Представь себе, одна из загвоздок – как назвать новый синдикат. Смешно, да? Ну и тому подобные мелочи... В общем, ты сам понимаешь: если только идея осуществится, равных нам по совокупной мощи не будет...
Я был потрясён словами курьера! Хотя... Подобное развитие событий буквально напрашивалось. Последние контракты и договора сблизили наши позиции до предела. Объединение выглядело логичным и закономерным исходом. Новый Клан, несомненно, надёжнее обеспечит общие интересы.
Мы с курьером попрощались, и я отправился бродить по улицам полиса, коротая время до встречи с Натой.
Я уже говорил, что люблю города больше, чем их обитателей. Знакомство с Сентополисом только укрепило меня в этом. Его дома, площади, улицы, неожиданные укромные уголки в десяти метрах от оживлённых магистралей – всё это пришлось мне по душе. Забыть бы о борьбе кланов, купить пакетик жареных орехов и бродить по городу ночь напролёт, постепенно открывая для себя его секреты...
В Сентополисе было четыре главных центральных района, в которых сосредоточилась административная и деловая жизнь полиса. Вокруг каждой станции подземки имелся свой анклав, в принципе обеспечивавший всем необходимым его обитателей. Окраинные кварталы мне понравились даже больше центральных, потому что дома там не громоздились друг на друга, было много свободного места и воздуха... Я так увлёкся экскурсией, что не заметил, как пролетело время. Мне нужно поспешить, если я не хочу показаться даме неучтивым.
Ната пришла уставшей и невесёлой. Она рухнула за столик, уронила голову в ладони и некоторое время сидела так, не двигаясь и не говоря ни слова. Я не беспокоил её и не спрашивал ни о чём, хотя ни разу ещё не видел такой измученной.
Наконец она подняла на меня глаза.
– Прости, Митер, я сегодня не в форме... Наверно, испорчу тебе вечер, поэтому можешь уйти. Я не обижусь.
– Куда я пойду? Мне надоела моя комната, ноут и Клан. Позволь мне просто посидеть с тобой.
– Что ж, давай поскучаем вместе. Не знаю, что со мной сегодня... ужасно кружится голова... Даже улыбку не могу изобразить – она получается кривой. Мне хочется уйти в тёмную комнату, запереть дверь и никого не впускать. Просто лежать на спине и смотреть вверх, воображая, что там нет потолка, а вокруг нет стен, что комната – бесконечна... Все вокруг только и делают, что говорят со мной, а я так хочу просто помолчать. Но все ждут от меня слов и улыбок. Потому что если уж и я не буду улыбаться и веселиться, то кто же тогда?.. Вы все такие угрюмые и мрачные, даже ты, Митер...
Она помолчала пару минут, кромсая ножичком лежавшее перед ней яблоко.
– Я начинаю понимать, в чём преимущество вольных адептов, – тихо продолжила Ната. – Вы работаете в разных полисах, и в каждом можете быть не таким, как в предыдущем. В одном – весёлым, в другом – мрачным, в третьем – печальным.
– Если у тебя так много масок, в конце концов путаешься в них и забываешь настоящее лицо, – заметил я, только чтобы вывести её из ступора.
Она посмотрела на меня, оторвавшись от нарезания яблока.
– А не всё ли равно, Митер, какая из масок – твоё лицо? Оно тоже – лишь маска.
Мы замолчали. Мне было неловко нарушить тишину первым. Вдруг она опять подняла голову, но смотрела не в мои глаза, а куда‑то сквозь меня – словно я стал прозрачным дымом.
– Расскажи мне, Митер, что ты делаешь в своей комнате, когда больше не можешь работать? Просто лежишь без сил? Спишь? Развлекаешься в Сети? Или уходишь из дома и расслабляешься в клубах?
– Зачем ты задала этот вопрос? Ты хочешь отнять у меня моё последнее пристанище?
– Какое пристанище?
– Не имеет значения. Зачем ты спросила?
– Просто хочу помолчать и послушать чей‑нибудь рассказ.
Она подозвала официанта и заказала белого вина.
– Что с тобой, Ната? Не припоминаю, чтобы ты любила алкоголь.
Она лишь безучастно пожала плечами, всё так же глядя сквозь меня:
– Люди меняются... Послушай, ответь на мой вопрос – мне это важно.
– Не знаю, что тебе сказать. Я ещё не освоился со статусом постоянного адепта. Привык быть вольным и перемешаться в пространстве, не задерживаясь нигде дольше, чем того требуют обязанности. Обычно я просто гуляю по улицам, грызу орехи...
– Орехи? – Она впервые за вечер улыбнулась.
– Да, простые орехи. Жареные или солёные. Это моя страсть, не могу остановиться.
Она хмыкнула и стала наливать вино в свой бокал, внимательно следя за тонкой искрящейся струйкой.
– Иногда просто лежу, смотрю в потолок, размышляю. Бывает, покопаюсь в Сети, полистаю что‑нибудь из электронной библиотеки. Недавно вот купил себе книгу какого‑то Гуттена, но пока ещё не читал.
– Что за книга? – спросил она, сделав глоток.
– Фантастика... Я не люблю реалистов... Кажется, там в форме фантасмагории автор развивает свои философские идеи.
– Так этот Гуттен – философ?
– Нет, скорее, просто писатель. И поэт – в конце есть его стихотворения.
– Мне нравятся стихи. Хорошо бы их послушать.
Я опустил руку в карман плаща и вытащил книгу, которую так и не удосужился просмотреть с момента покупки.
– Вот она.
– Прочитай мне любое стихотворение... Я действительно неважно себя чувствую – голова кружится, всё двоится перед глазами.
Я перелистал несколько страниц с рваными рядами строчек, рождённых больным воображением автора. Внезапно какая‑то строфа привлекла моё внимание, и я начал читать – медленно и тихо, с трудом попадая в ритм и размер:

Что несу я в ладонях? Мой гнев? 
Мою боль или просто печаль? 
Я не знаю  – теперь всё равно. 
Ветер зол, он в обиде на всех, 
Он сорвал с моих рук лоскутки 
И лохмотья изорванной кожи. 
Не ходи... Тот огонь, что во мне  – он погас, 
Тот, что был  – только цвет потерял. 
Моя боль или просто печаль? 
Это гнев или ненависть к нам? 
Подожди... Потеряв, я нашёл лишь песок. 
Он последний в ладонях моих. 
Через дыры в руках, где торчат 
Мои кости и плещется кровь, 
Через дыры, прожжённые мной, 
Я теряю и этот песок. Уходи... 
Клочья кожи, обуглились кости 
И всё меньше в ладонях песка, 
Только горсть я унёс, только горсть. 
Но всё меньше в ладонях песка. 

Закончив, я взглянул на Нату. Она смотрела на книгу, но, почувствовав мой взгляд, подняла голову, будто с вызовом осушила залпом бокал.
– И как тебе эти строки? – спросил я, пряча чёрный томик в карман плаща.
– Сначала скажи – как они тебе?
– Не знаю, скорее всего не понравились. Я вообще не люблю стихов, и это накладывает отпечаток на моё восприятие. Здесь автор намеренно не соблюдал никаких правил стихосложения и писал, надо полагать, на коленке – в пять минут. Честное слово, таких опусов можно написать полсотни за день.
Я лгал ей. Намеренно лгал. Нет, стихи меня действительно не вдохновили – ну, не люблю я их, не люблю! – но картинка возникла: образ Конрада Оружейника, пересыпающего песок из ладони в ладонь... К чему бы это? Сказать Нате? Или лучше попрощаться и уйти?
Она усмехнулась, словно читая мои мысли, и положила голову на руки. Ничего не сказала про стихотворение, даже жестом не выразила своего отношения к моим словам. Лишь спустя несколько секунд, промолвила:
– Скажи, Митер, ты умеешь молчать? Можешь ли ты не говорить полчаса?
– Могу.
– Тогда помолчим.
– Может, мне действительно лучше уйти, чтобы не мешать тебе?
– Мне не хочется тишины – мне хочется молчания. А для молчания нужен собеседник.
Не знаю, сколько мы так сидели... Она налила себе из бутылки ещё вина, я заказал жареных орехов. Обмениваясь короткими взглядами, словно кинжальными ударами, тут же пряча глаза, мы молчали. Боясь пошевелиться, боясь шуметь. Движения наших губ – когда она осторожно касалась своего бокала, а я бросал в рот очередной орех – больше походили на судороги. Я изучил каждый сантиметр нашего столика, весь клуб, его посетителей и обслуживающий персонал – вплоть до аккуратного и ловкого бармена. Ната же смотрела лишь на дно стакана. Но через почти равные промежутки времени наши взгляды обязательно скрещивались, в них вспыхивали огоньки, словно искры от звенящих друг о друга стальных клинков... Мы оба выдержали срок, не проронив ни слова.
Наконец Ната допила вино и встала.
– Спасибо, Митер, что ты помолчал со мной. Прости, если я испортила тебе вечер. Завтра всё будет по‑другому. Завтра я снова буду весёлой.
Мы вышли из бара, попрощались и разошлись в разные стороны...

* * *

Я попытался пройти защиту баз данных, но преуспел в этом лишь наполовину. Некоторые базы были оснащены особыми паролями, на подбор которых требовалось немало времени. Заниматься этим довольно нудно.
Тестируя системы, я вдруг наткнулся на сигналы об инородном устройстве. По моей просьбе вызвали механиков, и они обнаружили во всех компьютерах с базами данных небольшие устройства, передававшие информацию на какой‑то внешний объект. Анализ показал, что этот объект через выявленные блоки может управлять всеми нашими базами данных.
Мистер Уоренс был очень обеспокоен. Он спросил меня, могу ли я выяснить, куда передаётся информация. Я пообещал начать расследование, но сначала проконсультировался с Элис. Она уверила меня, что эти устройства не имеют никакого отношения к Паукам, и потому я могу вести расследование без опасений.
Я взялся за работу с удвоенным рвением и через три дня имел честь доложить мистеру Уоренсу, какая именно корпорация вела против нас игру. Уоренс просто захвалил меня. Во всей корпорации усилили внутренний надзор и ограничили свободный доступ к корпоративной сети. Меня и Элис Уоренс направил на проведение ответной операции. Мы должны были выяснить, зачем потребовалось торговой фирме следить за нашими базами данных.
Элис предложила сначала установить свои передатчики на машины конкурентов, а потом взломать их защиту через Сеть. Для этой акции мне требовалась помощь опытного воина, и я обратился к Михаилу. Согласился он сразу – видимо, надоело сидеть без дела.
Тихой глухой ночью, когда не спят только те, кому это не положено в силу профессиональных обязанностей, я стоял в каком‑то закоулке и ждал Михаила. Холод пробирался подмой плащи вызывал усиливавшуюся дрожь. Воин появился бесшумно, выйдя из темноты на свет.
– Привет, Митер, – сказал он, приблизясь.
– Привет, Михаил.
Дальше мы молчали до самой стены торговой корпорации. Застыв около неё, Михаил поднял голову и осмотрел её верхнюю кромку. Как я понимаю, он включил плату и исследовал возможные угрозы.
Наконец он коротко кивнул и забросил через стену трос с крюком‑кошкой. Легко взобравшись наверх, он помахал мне рукой и тихо соскользнул на другую сторону. Я последовал за ним. Когда мы опять оказались вместе, он отцепил кошку и спрятал её за пазуху. Потом, пригнувшись, мы бежали вдоль стены, торопясь добраться до заднего входа в гараж. Михаил легко справился с замком, и мы проникли внутрь. Здесь он снова замер на несколько секунд, сверяясь с информацией, которую передавала его плата‑имплантант.
Дальше мы осторожно двигались по узкому тёмному коридору. Внезапно Михаил схватил меня за плечо и указал на левую дверь. Она была не заперта, и мы укрылись за ней как раз вовремя, чтобы нас не заметил какой‑то человек, неведомо зачем объявившийся ночью в гараже.
Потом Михаил провёл меня на третий этаж, причём произошло не менее четырёх случаев, когда нас спасали только его способности. Я, несомненно, выбрался бы из практически любой передряги, но малейшая тревога могла пустить насмарку все труды по установке «жучка».
Перед очередным поворотом Михаил замер. Потом сделал мне знак оставаться на месте, а сам неслышно скрылся за углом. Прошло несколько томительных минут. Я уже не раз ощупал рукоять своего пистолета, на который предусмотрительно был навёрнут глушитель, порываясь идти за Михаилом. Но данное перед входом в здание обещание ни в коем случае не мешать ему и слушаться беспрекословно заставляло стоять на месте. Наконец Михаил выглянул из‑за угла и сделал мне жест рукой. Я снова последовал за ним и вскоре оказался в длинной галерее, обвивавшей здание по периметру. Она хорошо освещалась фонарями через высокие окна. В неярком свете хорошо был виден лежащий в углу бесформенной кучей охранник. Спустившись по лестнице и свернув налево, я заметил ещё одно тело.
Но отвлекаться времени не было, потому что передо мной находилась стальная дверь, закрытая на электронный замок – вход в компьютерный центр корпорации. Я достал из кармана пластиковую карточку, изобретённую Анри специально для таких случаев, провёл ею через щель определителя доступа. Как и предусматривалось, система не завопила о попытке взлома, продолжая мирно спать. Я достал ноут, который принёс с собой, вставил в щель карточку и, активизировав плату‑имплантант, запустил программу по снятию информации о замке. Теперь можно было документы доступа в самую охраняемую комнату фирмы штамповать пачками. Мне оставалось всего лишь зарядить карточку разрешением на доступ и вставить её в щель замка. Неприступная дверь пропустила нас и надёжно закрылась.
Я пробрался к компьютерам, осмотрел их, потом подключил к одному из них через беспроводной выход свой имплантант и проверил коммуникацию с другими машинами. Всё складывалось как нельзя лучше. Компьютеры не имели выхода в Сеть, но были связаны друг с другом в общую локальную систему. Что ж, не придётся просматривать все базы в поисках нужной.
Я отключил компьютер и осторожно снял заднюю крышку, чтобы установить и подключить передатчик. Даже в кромешной темноте мне, копавшемуся во внутренностях электроники столько раз, что и не сосчитать, не составило никакого труда быстро укрепить и подключить передатчик. Модель, которую передала Элис, была намного совершеннее обнаруженной нами, и даже я не до конца смог разобраться в её возможностях.
Покончив с работой, я шепнул Михаилу:
– Что будем делать с мёртвыми?
– Какими мёртвыми?
– С охранниками, которых ты убил. Один в галерее, другой под лестницей.
– Какими охранниками? Там нет никого.
– Ты придуриваешься?
– Вовсе нет. Твоё зрение тебя обмануло: там нет никаких охранников.
– Ну ладно, я тебе покажу на обратном пути...
По понятным причинам задерживаться мы не стали. Каково же было моё удивление, когда ни первого, ни второго мертвеца не обнаружилось там, где я их вроде бы видел! Что с ними сделал Михаил – осталось для меня загадкой. И после того как фирма была далеко позади, воин не посчитал нужным раскрыть свой секрет
Однако я забегаю вперёд. Покинуть здание оказалось труднее, чем попасть в него.
Мы уже прошли галерею, когда Михаил внезапно схватил меня за руку и потащил к пожарной лестнице. Мы поднялись наверх, пробежали по верхнему этажу, словно две большие чёрные тени, свернули за угол и затаились. Михаил, закрыв глаза, вслушивался в темноту, используя плату. Наконец он отделился от стены и достал из кобуры свой пистолет – безотказный тупорылый Dodger, калибр 12 мм, семь зарядов, механизм установки новой обоймы прост до безобразия и занимает не больше времени, чем выстрел.
– Скоро нас обнаружат, – сказал он, взводя курок. Этот звук зловеще разнёсся по пустому коридору. – Я не знаю, кто это, но они чувствуют нас так же хорошо, как я чувствую их.
– Они?
– Двое. Уходи сейчас. Если возможно остановить того, кто легко отслеживает наши перемещения по зданию, то я справлюсь один... Иди, ты знаешь всё о «жучке», а ведь именно ради него мы сюда и приходили.
– "Жучок" не стоит твоей или моей жизни. Либо мы вдвоём отсюда уйдём, либо вдвоём здесь останемся.
– Что ж, тогда доставай оружие – скоро они будут здесь.
Я кивнул и изготовил к бою свой пистолет. Шотган я мог выхватить в любой момент, но он не оборудован глушителем, и потому я держал его на крайний случай – если пистолета и кинжала будет недостаточно.
Михаил поманил меня за собой, и мы отошли в коней коридора. От двери на лестницу нас отделяли 50 метров.
Через пять секунд Михаил поднял пистолет и нацелил его на дверь. Я последовал его примеру, активизируя плату...
...Невыносимо долгими показались мгновения, которые тянулись до страшного улара, от которого дверь разлетелась в щепки. Сначала пистолет Михаила, а потом мой посылают пули в пятидесятиметровый полёт, даже не видя цели. Как раз тогда, когда они почти достигают проёма, отгула появляется наш первый преследователь...

Эту зверюгу я хорошо рассмотрел. Она была четырёхлапой, ростом в холке примерно полтора метра, очень худая. Морда её, вытянутая и сверкавшая диким оскалом, напоминала собачью, но тело и кости чем‑то неуловимо отличались от прообраза. Вместо шерсти её покрывала скользкая матовая кожа, под которой при каждом прыжке перекатывались тугие мускулы. Когти втягивались в подушечки лап – по типу кошачьих, но в выпушенном состоянии достигали сантиметров шести. 
Зверюга увидела нас и приготовилась к следующему прыжку, когда пули впились в неё. Моя – вошла в левую сторону груди, пробила тело насквозь и вонзилась в стену. Пуля Михаила попала в голову, напрочь оторвав ухо и оставив рваную рану, из которой, однако, пролилось удивительно мало крови. 
Страшные раны никак не действуют на тварь, и она несётся в нашу сторону гигантскими прыжками. В моём мозгу крутится лишь одна мысль: успеем ли мы её застрелить, прежде чем она до нас доберется? Палец механически нажимает на спусковой крючок, заставляя пистолет вздрагивать и бесшумно выплёвывать кусочки металла; вторая рука готовится вставить следующую обойму. Мы стреляем быстро, очень быстро, быстрее любого обычного человека, но обоймы не безразмерны. Ещё не успевает упасть гильза пятого патрона, как Михаил уже вставляет снаряжённую смертельным грузом планку в свой пистолет, теряя время на один выстрел, а старая обойма, выброшенная пружиной, касается пола, несколько раз переворачивается и затихает... 
Когда первая тварь сделала три прыжка, преодолев 8 метров, в проёме показалась вторая такая же. Мозг лениво отметил, что её остановить уже не получится, потому что первая до сих пор движется, поймав к этому моменту 9 моих пуль и 8 пуль Михаила. Она обливается кровью из сквозных и рваных ран, но продолжает бежать... О, великий вирус! По всему выходит, что это – создания Бионов. Тварь настолько быстра, что даже уворачивается от пуль, казалось бы, посланных ей точно в лоб или в глаз. Всё просто: мы целимся в центр головы, а расстояние, на которое она успевает дёрнуться, равно расстоянию от середины головы до её края... 
Я сменил прицел и стреляю куда попало: по ногам, по туловищу, по глазам. Выстрел Михаила отрывает переднюю левую лапу зверюги, она кувыркается по инерции, ловя ещё и те пули, которые уже в воздухе. Другие летят во вторую тварь, которая почти поравнялась с искалеченной подругой. 
В высоком прыжке она перелетает через скулящее и агонизирующее тело, ловит три пули и несётся дальше. В её красных глазах – только жажда убийства, жажда рвать своими клыками мягкое человеческое мясо. Она явно ловчее первой и уворачивается от половины наших пуль! Скорость пули Михаила меньше, чем у моей, и потому от его пуль она уворачивается чаще – лишь каждая четвёртая попадает в цель. Из моих четырёх попадают три. Но они проходят насквозь, оставляя две аккуратные дырочки в теле твари и одну совсем не аккуратную дыру в стене... Что же внутри этой зверюги? Где её жизненно важные органы?! 
Чудовище преодолело три четверти пути, когда у Михаила кончилась третья обойма, а у меня на исходе была вторая. В руке воина блеснул кинжал, потом он достал второй, бросив разряженный пистолет. Тварь в это время ускоряется, пробегая оставшуюся четверть пути пол моим огнём. Михаил делает шаг вперёд. В последнем прыжке преодолев четыре метра, чудовище летит прямо на него. Из моего пистолета в это время выпадает третья пустая обойма. Я делаю шаг назад и достаю шотган – бесшумность больше не важна. 
Михаил ловит зверя на поднятый кинжал, вонзая второй под подбородок до самого мозга. Тварь же ведёт себя так, будто никакого мозга у неё нет! Она дьявольски изворачивается и исхитряется вцепиться зубами в плечо Михаила. Мощным рывком обоих клинков он отбрасывает её от себя, она группируется в воздухе, как кошка, падает на лапы и снова прыгает на воина. Но выстрел из шотгана отбрасывает ее назад ‑ кувыркающуюся и брызгающую во все стороны кровью. Второй заряд попадает прямо в правую глазницу, и голова твари разлетается в клочья, пятная стены, пол, потолок и Михаила, стоящего впереди меня... 
Гильзы моих патронов крутятся в воздухе, и в этот момент они – единственное, что движется... Мы с Михаилом напряжённо следим за лежащим зверем, который, кажется, мёртв. Под ним начинает растекаться красная лужа. Нехорошо. Кровь первого чудовища уже залила весь пол, и нам не удастся пройти к лестнице, не испачкав обувь... 
Гильзы падают на пол, звеня и подпрыгивая, недолго крутятся, блестя полированными боками, показывая клеймо производителя, и наконец затихают... 

...Михаил прислонился к стене и осмотрел рану.
– Плохо, очень плохо. То, что она порвала плечо своими зубами – ерунда, можно заживить, а вот одежду, пожалуй, придётся выкинуть. Жаль... Я к ней так привык... Всё‑таки ужасных тварей делают Бионы, – говорит он, вытирая окровавленные пальцы вытащенным из нагрудного кармана куртки белоснежным платком... Кто же гладил и крахмалил тебе этот платок, Михаил?
– Ты уверен, что это Бионы? – спрашиваю я, подбирая и пряча в карманы пустые обоймы.
– Абсолютно. Я уже сталкивался с чем‑то подобным, хотя эти экземпляры меня, признаюсь, ужаснули... С Бионами надо кончать, и кончать побыстрее!.. Ладно, пора уходить. Через пять минут охрана сообразит, что случилось, ещё через пять она будет здесь. Если же у них имеется стайка подобных зверушек, нам и этого времени не дадут... Очень громко стреляет твой шотган. Правда, мощно... Мораль: через две минуты мы должны быть за двести метров от стены здания...
Он вывел меня другим путём – через узкое окошко, и мы побежали в тёмный переулок, стараясь оставить негостеприимный дом подальше за спиной.
Нас окружал какой‑то исключительно грязный район, где почти все фонари были разбиты, и в окнах домов не горел свет. Михаил первым делом бросил окровавленную и порванную куртку в ближайший мусорный бак.
– Зверюга – просто жуть. Такую хорошую вещь испортила, – поделился он своей досадой, сворачивая в следующий переулок.
Скоро мы наткнулись на группу людей – подростков и взрослых, которые расселись прямо на земле у стены дома. В переулке, где они сидели, стены соседних домов сходились так близко, что их можно было коснуться раскинутыми вширь руками. Валялись картонные и пластиковые коробки, горели огоньки сигарет и блестели стёклышки часов, очков и шприцев. Прямо на моих глазах один из подростков – такой же оборванный и грязный, как все вокруг него – откинул замызганный рукав, всадил себе в локтевой сгиб длинную иглу, с наслаждением вдавил плунжер, потом рывком отбросил шприц и закинул голову. Его большие светлые глаза, разительно контрастировавшие с остальным обликом, уставились в высокое небо, зажатое стенами домов. Нет, он сейчас не видел и не чувствовал ничего – грезил неведомым наркотическим сном. Михаил грубо оттолкнул его с дороги ногой. Он не сопротивлялся и не застонал, просто отполз к противоположной стене, прислонился к ней и снова уставился в небо. Кто‑то попытался ухватить Михаила за ногу, но воин достал пистолет, и люди, не зная, что он разряжен, отпрянули, освободив дорогу.
Это были настоящие трущобы, где одурманивающие средства – такое же обычное дело, как для нормальных людей – чистка зубов. Именно здесь карательные команды набивают полные фургоны несчастных, которых отправляют на подземные плантации выращивать еду для тех, кто достаточно богат, чтобы жить в приличных районах и покупать нормальные продукты. Съедая в ресторане очередной кусок мяса, я не задумываюсь о том, каких усилий стоило получить его работникам подземного города, хотя прекрасно об этом знаю. В конце концов у любого живущего в этом районе если и был когда‑то шанс стать добропорядочным обывателем, то самый ничтожный. С детства тут прививается другая психология. Средний набор слов – три сотни, этого хватает, а недостающие выражения заменяются какими‑то булькающими звуками. Проявление жалости здесь считается слабостью, а слабого убивают, чтобы завладеть его одеялом и ножом. Лишь перед силой склонись и пресмыкайся – таков закон этих трущоб. Никто не заботится тут о судьбе другого, никто не знает слова «друг», зато каждый ждёт удара в спину. Всю жизнь... И живут‑то здесь недолго – на концентратах и таблетках долго не протянешь. Впрочем, химия чаше всего не успевает завершить свою разрушительную работу. Человека убивают собратья по борьбе за очередную дозу наркотического вещества...
Я не жалею этих существ, которых не назовёшь людьми. Но и не чувствую к ним ненависти – как представители высшего света, которые живут в собственных домах и питаются в собственных ресторанах. Мне эти существа безразличны. Они безобидны, пока чувствуют твою силу...
Выйдя на шумный проспект, где гирлянды разноцветных огней укротили темноту, мы с Михаилом остановились и посмотрели друг на друга. Люди вокруг не знали, кто мы, мы не знали, кто они, и это нам нравилось. Никто никогда не узнает, где ты был, что ты делал. Но никто не – узнает также, что ты умер, а твоё бесчувственное тело разлагается в квартире уже пятый день...
Михаил протянул мне руку. Пожатие его длинных холодных пальцев было крепким, несмотря на рану.
– До свидания... Надеюсь, ещё поохотимся вместе. Ты показал себя хорошим напарником – что бы там о тебе ни говорили, – сказал он, и в устах опытного бойца, свято верящего лишь в свои собственные силы, это прозвучало самой высокой похвалой.
– До свидания, воин. Без тебя у меня ничего бы не вышло. Спасибо тебе.
– На будущее – друзья зовут меня Михель.
– До свидания, Михель.
– До свидания, Митер.
Он махнул мне рукой, повернулся и ушёл, не оглядываясь, а я стоял и думал о том, что сегодня приобрёл ещё одного друга. Нет, мы знакомы давно, в основном по рассказам других. Но лишь в бою и в игре распознаётся сущность человека. Как бы он ни таился, в этих двух случаях её не спрятать. И потому самыми верными остаются друзья, приобретённые в бою или в игре.

* * *

На следующий день мы с Элис исследовали защиту компьютера, в который прошлой ночью был установлен «жучок». Элис поражалась тому, как быстро я снимаю охранные системы и незаметно ставлю их обратно, не обнаруживая себя. С другой стороны, и сама она впечатляюще продемонстрировала возможности, которыми обладают Пауки.
Когда я предупредил её, что за компьютером появился человек, она лишь усмехнулась и запустила несколько программ со своего диска, потом одела шлем виртуальности и предложила последовать за ней...
...Мы очутились в небольшой чёрной комнате, посередине которой мерцает фигурка человека. 
– Это  – тот, кто сейчас работает за компьютером, – объяснила Элис. 
Она подключается через серверы к центру управления Сети, делает несколько запросов. Я чувствую поток информации, идущей к ней. В руках Элис сверкает молния, вытягивается и застывает в виде палки. Элис, смеясь, бьёт светящейся палкой фигуру человека, он сгибается пополам и  падает на пол... 
– Что ты сделала? ‑спросил я, когда мы вышли из виртуальности.
– Ударила его. Он почувствовал сильную головную боль и теперь не сможет работать пару дней, этого нам более чем достаточно.
– Как ты его ударила? Он ведь сидел с другой стороны монитора? Или вы вычислили некую комбинацию цветов на экране, от которой человеку становится плохо?
– Я не могу объяснить тебе всего. Скажу только, что в Сети каждый человек, особенно входящий через шлем или нейрокостюм, представлен в виде точки. Несуществующей точки пространства, которая не обладает формой, но наполнена содержанием. По содержанию мы можем представить форму в таком виде, чтобы удобно было с нею работать. Вот так в нашей власти оказывается любой человек, работающий в Сети. Комната, в которой мы были, существует только в моём воображении – так легче сосредоточиться.
– Но ведь он не работал в Сети?
– Мы подключили его в Сеть через наш компьютер.
Значит, правду говорили наши лазутчики, что Пауки могут убивать своих врагов через Сеть. Что ж, тем выгоднее нам союз с ними...
После напряжённой работы мы добыли достаточно сведений, чтобы оценить размеры вмешательства торговой корпорации в наши дела. Мистер Уоренс был весьма доволен.
Элис тоже не осталась в накладе: я дал Паукам доступ ко всем данным корпорации, которые им необходимы. Теперь они могли точно спланировать операцию по переброске оборудования для межполисного соединения Сетей.
Выполнив свою двойную миссию, я наконец‑то успокоился. «Действие хорошо действует на человека!»– гласит мой любимый каламбур. Тот, кто давно не бегал, быстро выбивается из сил, поэтому регулярные упражнения необходимы. Зато как приятно после долгой пробежки встать и отдохнуть!.. Нет, сесть и отдохнуть!.. Нет, лечь и отдохнуть!.. А лучше всего – взять подушку и хорошенько выспаться! Как раз этим я и собирался заняться – после своего, фигурально выражаясь, интеллектуального забега. Это моя личная диета – строго положительные эмоции каждый день.
Антей как‑то раз сказал: жизнь человека так коротка, что бессмысленно всю её тратить на то, что тебе не нравится; надо ценить каждый день и получать от него удовольствие. Но, со смехом добавлял он, не следует учить этому молодёжь, которая всегда неправильно истолковывает самые мудрые советы!
Итак, дабы положить хорошее начало своему отдыху, я направился в тот самый клуб, где не так давно отлично провёл время с Лероем, любящим философствовать после вкусного обеда. В клубе всё так же звучала музыка, которую я называю спокойной, но на этот раз не «живое» выступление, а запись из отличной аудиосистемы. Лерой был, как я и ожидал, на месте, расправляясь с целой грудой пирожных. Сладкое, конечно, могло плохо сказаться на его фигуре, но Лероя это, по всей видимости, волновало в самую последнюю очередь. Я ещё раз убедился, что он из тех людей, которые получают удовольствие от всего и не задумываются о завтрашнем дне.
Я заказал себе ужин – ведь за заботами совсем забыл об обеде, а утром, проснувшись в 11 часов, сразу отправился на работу, перекусив по дороге в сухомятку чем‑то гадким.
Лерой узнал меня и радостно пожал руку.
– Мой друг, хорошо, что ты пришел! Знаешь, я подумал над своей теорией и пришёл к выводу, что она несовершенна. На самом деле это лишь часть огромной истины, которая мне открылась недавно!
Я изобразил заинтересованность на лице и приступил к еде, предоставив ему сколько угодно говорить о его теории. Что у меня хорошо получается – так это быть хорошим слушателем. Правда, сейчас мне было тяжело сосредоточиться, осуществляя напряжённый жевательно‑глотательный процесс.
Лерой говорил (а я не спорил):
– Придя к выводу, что все видят цвета и слышат звуки по‑разному, я поднялся на следующую ступень познания. Наши чувства несовершенны, они дают нам не ту информацию, которая есть на самом деле – так я считал раньше. Но теперь я уверен в другом: наши чувства дают неправильную – или лучше сказать – неодинаковую информацию мозгу! Каждое существо, в конечном счёте – лишь нечто, обладающее определённым информационным кодом, который наши органы чувств расшифровывают по‑разному. Скажем, чувства создают в моей голове образ такого человека, которого я воспринимаю толстым, в то время как другой видит его тонким. Но мы привязываем свои ощущения к общей системе координат – системе усреднения, не обладающей никакими критериями истинности! И, следовательно, остаёмся в неведении относительно действительного облика человека!.. Так, душевнобольные в своём помешательстве иногда склонны воображать себя другими людьми, действующими в другом мире. Например, им кажется, что на них нападают бандиты, а на самом деле это лишь врачи и санитары! Сумасшедшему видится машина, а на самом деле это кровать!.. Это я называю смещением системы координат, так как налицо несоответствие между общепринятым и индивидуальным. У душевнобольных тем самым несовпадение плоскостей видения мира проявляется с очевидностью... И в каждом из нас присутствует своё видение мира. Только у «нормальных» людей совпадают видимые действия и их принятые названия. То есть, например, ты сейчас ешь салат, и я послушно говорю – ты ешь салат, но если б ты видел себя моими глазами, то сказал бы, что на самом деле ешь бульон! Улавливаешь мою мысль?
– Не совсем.
– Понимание придёт потом. Так вот, на самом деле ничего, что ты видишь вокруг, не существует в реальности. Есть лишь некая частица, несущая в себе информацию о предмете, а мы все воспринимаем эту информацию по‑разному. Представь себе, кто‑то другой видит этот клуб совсем в ином стиле. Смешно, да?..
Я откинулся на спинку дивана и, скрестив руки на груди, смотрел в его глаза. Ты волшебник, Лерой? Или ты до сих пор не вышел из детства и не столкнулся с жестокой реальностью? Откуда ты берёшь эту лёгкость и непредвзятость, эту твою искреннюю радость и заразительный смех?
Наш мир отвратителен, но он не всесилен, пока среди толпы зомбированных существ есть такие ребята, как ты, Лерой...
Этим вечером в клубе я отлично отдохнул. Лерой не расспрашивал меня ни о чём. Он смотрел на меня сквозь клубы ароматного дыма своей сигары взглядом всезнающего румяного бога, благосклонно принимающего моё молчание, – единственную жертву, которая ему угодна. Он будто говорил всем своим видом: не чувствуй себя песчинкой в стеклянной банке среди других песчинок; лучше сравни себя с одиноким человеком, который, выключая свет в своей комнате, всё же видит освещённые окна других квартир. Он знает, что там живут люди, может быть, одинокие, может быть, нет... ему всё равно, ему ничего не нужно в других окнах, кроме света...

На следующий день я не пошёл на работу. Сделал себе выходной. Лишь в магазине на углу купил кое‑какие продукты.
Когда я вернулся домой, решив никуда больше не выходить, мне поступил вызов от Конрада Цвегера с просьбой о встрече...
...Он опять спускается сюда по щиколотку в песке. Но улыбка на его лице не такая широкая, как раньше.
– Здравствуй, Нейромант, – говорит он. 
– Здравствуй, Оружейник. 
– На этот раз я обращаюсь к тебе не из вежливости, а с просьбой. 
– Выкладывай. 
– Мне мало взломать защитную систему нашего конкурента. 
Вот как... И ему тоже не дают покоя конкуренты... Скоро у меня будет висеть на спине табличка: профессиональный взломщик четвёртого класса... 
– Говори конкретнее. Я должен знать дело, прежде чем связывать себя обязательствами. 
– Мы готовим поставку крупной партии оружия, но чтобы заключить выгодный контракт, нам мало изменить информацию, которой обладает наш заказчик. Я передам тебе данные, которые должны быть в его системе. Возьмёшься? 
Я улыбаюсь: 
– Всё зависит от того, какова благодарность. 
Цвегер снова усмехается: 
– Мне нравятся люди, которые в первую очередь думают о том, ради чего они рискуют. Что касается оплаты, я сейчас же перекину на твой компьютер каталог некоторых наших изделий. Можешь набирать на сумму 5000 кредитов. Всё, что пожелаешь. Прощай... 
Мой ноут уже принимал пакет информации и каталог: за 5000 кредитов можно приобрести как минимум три достойных ствола, так что оплата была щедрой. Даже слишком щедрой за такое грошовое дело. Выполнить его задание мне так же легко, как ему переслать мне этот каталог.
В каталоге оказались последние наработки Оружейников, разрешённые для экспорта. С техническими характеристиками и кратким описанием, с красочным изображением. Кажется, я смогу подобрать отличную замену своему шотгану.
Взломом я решил заняться сразу. Система была защищённой, но уязвимой – в конце концов она была соединена с Сетью. Я установил программку, отслеживающую её обращения в Сеть, и погрузился в изучение каталога.
Через час, когда я уже выбрал пару неплохих стволов, моя программка подала сигнал, что зарегистрировано обращение к серверу компании. Наладить связь с компьютером ничего не подозревающего служащего, отправляющего корреспонденцию коллегам, было просто.
Защита, однако, превзошла мои ожидания и была очень неплоха. Я активизировал плату и погрузился в её изучение. Через двадцать минут, что для меня считалось чуть ли не верхом медлительности, способ обойти сторожевые сигналы был найден, и я принялся закачивать в чужую систему переданный мне Конрадом пакет информации. Вдруг опять заработала программка, предупреждая о чьём‑то вмешательстве в моё подключение, и я снова активизировал свой имплантант, чтобы разобраться на месте...
...Мой сторож просто надрывался, но идентифицировать помеху не мог. Я не знал, сколько человек вошло в Сеть и зачем. Внезапно программка перестала сигналить. Я проверил – она исчезла! Полностью уничтожена! Конечно, случается такое в Сети, но только не у меня. 
Я забеспокоился и стал проверять, куда она запропастилась, как вдруг прекратилась перекачка на чужой сервер пакета Оружейника... Это было немыслимо! Я ведь сам отключил защиту! 
И тут я проваливаюсь в пустоту... Пытаюсь вернуться из Сети на свой ноут, но первый раз в жизни не могу... Можно, конечно, отключить плату, но тогда, боюсь, я сойду с ума... Вокруг лишь пустота... Абсолютная, глухая пустота... 
Не успеваю я испугаться по‑настоящему, как в этой пустоте появляются две фигуры, сжимая в руках какие‑то горящие голубым жезлы. Не говоря ни слова, один из пришельцев взмахивает своим оружием, целясь в меня. Мои рефлексы позволяют мне избежать удара и откатиться в сторону. Такое повеление изумляет их настолько, что оба они застывают на месте и недоумённо смотрят на меня. 
– Господа, что вы здесь делаете? – спрашиваю я, оценивая взглядом расстояние до них и прикидывая в уме, смогу ли я вовремя отпрыгнуть, если они атакуют меня вдвоём. 
Мой вопрос удивляет их ещё больше, чем мои телодвижения, но наконец один из них произносит: 
– Э... Скажите, а вы человек? 
– Со всей уверенностью могу ответить отрицательно. 
– Тогда вы – наделённая искусственным интеллектом программа‑бот? 
Клянусь Великим вирусом, это оскорбление! Как он смеет сравнивать меня с ботами – программками, эмулирующими человека в Сети? 
– Я – не бот. 
– Тогда кто же вы? 
Они уже начинают меня раздражать. 
– В конце концов я первый начал задавать вопросы, поэтому сначала вы ответьте. Если забыли, о чём я спрашивал, то напоминаю: что вы здесь делаете? 
– Мы охраняем системы этой организации от вторжений типа того, которое произвели вы. Но как вам удалось так легко снять нашу защиту? 
– Об этом потом. Как же вы меня распознали? 
Я скромно умолчал о том, как нелегко мне было обойти их ловушки. 
– Мы не доверяем программам полностью. Потому что такие, как вы, могут их снимать. Нам кажется, что мы знаем, кто вы. 
– Как ни странно, я знаю это тоже. Более того, догадываюсь, кто вы, Пауки! 
– Значит – Нейромант? 
– Точно. Вы не могли бы вернуть мне доступ к моему компьютеру? Я не очень уютно себя здесь чувствую. 
– Нет, вы останетесь в нашей власти до тех пор, пока мы не узнаем, зачем вы занимались вредительством в интересах Оружейников. Между прочим, это противоречит договорам, которые заключены между нашими Кланами. У нас достаточно доказательств, чтобы довести дело до трибунала. Уверен, ваш Клан легко пожертвует виновным кланером – ради сохранения союза. 
– Ну, насчёт вашей власти можно поспорить. Убить меня вы не в силах. Рано или поздно я найду выход. Что касается моего вмешательства в дела Пауков, могу ответить со всей искренностью, что совершенно ничего не знал о присутствии ваших интересов в этом деле. У меня имеется запись встречи с представителем Клана Оружейников, в которой он предложил мне контракт. В нём не идёт речи о диверсии против Пауков. Я откажусь от этой работы немедленно, если вы докажете, что задеты ваши интересы. Но запись той встречи находится в моём компьютере, так что давайте не будем терять времени! 
– Что ж, мы разрешаем доступ. Тем более вам всё равно никуда не скрыться и не избежать расследования. 
Я с удовольствием чувствую, что возвращаюсь в систему своего ноута. Тут же отправляю Паукам запись моей встречи с Конрадом. Естественно, целиком. Если она будет обрезана где‑либо, её достоверность подвергнут сомнению сразу. И истолкуют этот факт не в мою пользу. Существуют жесткие правила экспертизы по электронным документам, позволяющие с большой точностью определять их истинность... 
Пауки проверяют запись и, понятно, не находят в ней ничего, что свидетельствовало бы о моём намерении повредить их Клану. Мы встречаемся снова, чтобы обменяться информацией. 
– Теперь, когда ваша невиновность доказана, мы можем говорить, как союзники. В пакете, который вы нам закачивали, находится комплект вирусов высокого класса, а также программы, искажающие данные. Обнаружен также хитрый «жучок». Мы ждали этот пакет и любого, кто попытался бы его установить, готовы были убить на месте. Но мы не в силах справиться в Сети с Нейромантом. По всему видно, что Оружейники готовят против нас крупную диверсию. 
– Возможно, они не знали о вашем присутствии в этой организации? – высказываю я вполне оправданное сомнение. 
– Да бросьте! То, что с вашей помощью пытались подсунуть нам, не имеет никакого отношения к бизнесу. Контролируемая нами организация никак не связана с поставками оружия. Высокая цена контракта только подтверждает значимость этого дела для Оружейников. Так что, Нейромант, делай выводы сам... Приятно было поговорить. Прощай. На всякий случай – меня зовут Алекс, а моего друга – Клаус. 
– Митер. 
–Ты – тот новенький Нейромант, который приехал на днях? 
– Да. 
– Что ж, надеюсь, сработаемся. Изабель говорила о вашем с ней деле. Вы добыли какие‑то сведения? 
– Я передал всё Элис. 
– Отлично. Значит, скоро будет первая Сеть между полисами... 
Итак, меня надули. Конрад знал, что пакет направлен против Пауков и что при попытке его передачи курьеру грозит смерть... Кажется, не видать мне новой модели шотгана...
... Он идёт мне навстречу по длинной улице заброшенного города. Хлопают ставни, пугая чёрных птиц. Ветер завывает в подворотнях и швыряет жухлую листву на грязный асфальт... Я – неподвижен. Руки в карманах плаща, ноги на ширине плеч. 
Протянутая рука Конрада остаётся без рукопожатия. 
– Ты солгал мне. 
Он продолжает улыбаться. 
– В чём дело, Митер? Тебя не устраивает оплата? 
– Меня не устраивает работа. Ты не сказал, что пакет направлен против Пауков. Ваш Клан с ними воюет, а мы  – союзны и вам, и им. Поэтому придерживаемся нейтралитета в вашей войне. 
Конрад кривится и пожимает плечами: 
– Какая разница ? Мы бы могли это сделать и без тебя. Просто  – экономия времени. 
– Иногда время  – это всё... Извини, Конрад, но я вынужден отказать тебе. Иначе Пауки подадут жалобу в мой Клан, и меня просто убьют. 
– Жаль, очень жаль... Надеюсь, ты не держишь на меня зла? 
– Конечно, нет. Это всего лишь работа. 
– Ну ладно, обращусь к тебе в другой раз, когда дело не будет касаться Пауков. 
– Вот тогда и поговорим, а сейчас  – протай... 
Значит, Оружейники тоже копают яму под Пауков... Кто же готовит главный удар? Оружейники или Бионы?..
Я встал из‑за стола, подошёл к окну и выключил свет. Моё отражение немедленно растворилось в тёмном стекле, в разноцветных огнях полиса...
Где‑то далеко сидит сейчас, наверно, мой друг Антей и, как всегда, коротает вечер за шахматной партией со своим ноутом. Легко могу себе это представить: по экрану фигуры снуют туда‑сюда, подвластные воле и мысли игроков. Антей откинулся на спинку стула – он размышляет, просчитывая в уме ближайшие десять ходов. В его руке – стакан с чистой минеральной водой. На столе – свежеоткрытая пачка леденцов... Бесконечные поединки с искусственным интеллектом, который заведомо сильнее: Антей любит серьёзных противников – так интереснее, так ближе к жизни... Бесконечная схватка, в которой невозможно победить! Можно лишь проиграть с честью или свести партию к ничьей...
А в другом полисе – мой друг Анри. Он не включает в комнате лампу, единственный источник света в ней – матрица монитора. Он разговаривает с  виртуальным существом, живущим в его ноуте, попутно роясь в файлах... Или рисует графику... Или сидит в Сети – в одном из игровых миров... Вдруг ему приходит на ум мысль, что неплохо бы и подкрепиться. Он встаёт, берёт из холодильника компоненты, в соединении образующие бутерброд, потом снова садится за компьютер... Бесконечные диалоги с тем, кого нет в реальной жизни, с горсткой собранных по его прихоти мегабайт... Или бесконечные линии, змеями сплетающиеся на экране...
Обычным людям никогда не понять нашей привычки проводить столько времени за экраном компьютера. Нам самим она непонятна... Может быть, там, за экраном, мы ищем смысл жизни и смерти, никогда не находя его? «Мы утратили невинность незнания, но не смогли достичь ни отказа от познания, ни счастья познания. Мы врываемся в те сферы ощущения, где наконец теряем чувство своей внутренней дисгармонии, где находим избавление от своего неясного, беспокойного отношения к образу мира» – так говорил нам в Клане наш старый учитель...
Я включил свет, и моё отражение молчаливо взглянуло мне в глаза. Я подмигнул ему и вернулся к компьютеру.

* * *

Вечером следующего дня я получил послание от Михаила. Не приглашение в чат, не видеописьмо, а просто несколько строчек с просьбой прийти к нему. Я переписал адрес в свою записную книжку и отправился в путь.
Полтора часа в автобусе и подземке, пятнадцать минут прогулки пешком – и я на месте. Район был такого же класса, как и мой – не самый шикарный, но и не из трущоб, где живут бедняки, преступники, наркоманы и прочие отбросы общества. Неплохой район.
Михаил в свободном белом халате и с бокалом пурпурного вина в руке открыл мне дверь. В его трёхкомнатной квартире собралось непривычно много людей. Здесь были все Нейроманты полиса – Ната, Риен, Андариан, Ангус, ещё человека три, которых я не знал.
Меня сразу поразила непонятная весёлость Михаила, которая не объяснялась вином – воины не пьянеют, алкоголь растворяется в их крови без следа.
– Сегодня какой‑то праздник? – спросил я, здороваясь с собравшимися.
Никто не ответил мне, опуская и пряча глаза, лишь Михаил улыбнулся и сказал спокойным голосом:
– Сегодня праздник моей смерти.
Наступила тишина. Я повернулся к нему, пытаясь проникнуть в тайну его серо‑стальных глаз.
– Я должен тебе кое‑что объяснить, – сказал Михаил, ставя хрустальный бокал на стол. – Когда мы с тобой выполняли последнее задание, то, если ты помнишь, эта тварь достала‑таки меня зубами. Я посчитал раны пустяковыми и не стал их обрабатывать сильными средствами. Зря. Как оказалось, её слюна была отравленной, смертельно опасной. Раны почернели, начали гноиться... Теперь любые средства бессильны. Я буквально чувствую, как яд овладевает моим телом... Скоро он убьёт меня. Боль сильна, но я могу пока терпеть...
Действительно, ничем – ни движениями рук, ни мимикой, ни глазами – он не показывал, чего стоит его весёлость.
– ...Не хочу умереть на кровати – один на один с ядом, парализующим мои мускулы и волю, содрогаясь в агонии... И потому сегодня мы празднуем мою смерть. В полночь я уйду. И пусть прощание со мной не напоминает похороны. Веселее, друзья, ведь смерть Нейроманта – ещё не конец!..
Значит, он решил покончить с жизнью до того, как это сделает яд – чтобы никто не видел его слабости и боли. Для этого надо лишь дать нужную команду плате‑имплантанту. Но только по‑настоящему волевой человек способен заставить плату выполнить приказ.
19:34 на моих часах. Михаил будет жить ещё 4 часа и 26 минут.
Мы смеялись, говорили, пили вино, стараясь не вспоминать о неотвратимо приближающейся полночи. Но никто не властен выключить время...
В 23:57 Михаил встал из‑за стола, оборвав на полуслове весёлую историю, которую рассказывал.
– Контейнер готов? – спросил он.
Риен, сумрачно покусывая нижнюю губу, ответил ему:
– Он ждёт в соседней комнате.
– Отлично, ‑сказал Михаил и допил вино. – Яд продолжает действовать... Надеюсь, в Клане, куда отправится тело, сумеют найти противоядие и скажут точно, кому я обязан смертью...
Михаил по очереди коротко попрощался со всеми. Его рука буквально пылала огнём. Он подошёл к окну и открыл его, впуская холод ночи и гул далёких машин. Оперся о подоконник, глубоко вдохнул ночной воздух.
– Я не прощаюсь, потому что мы ещё увидимся... – сказал, не оборачиваясь, Михаил.
23:59. Осталась последняя минута. Воин стоял спиной к нам, и мы не видели его лица. Может быть он хотел, чтобы мы запомнили его спокойным, весёлым и уверенным в себе... 47 секунд... 48...49... 50...
Не было в моей жизни ничего ужаснее этих мгновений ожидания...
56...57...58... 59...
Тело Михаила вытянулось и медленно начало клониться к полу – как кукла, которую выпустил из рук ребёнок. Риен и Ангус подхватили его и отнесли в соседнюю комнату. Там Ангус присоединил к имплантанту Михаила маленькую коробочку, дождался зелёного света лампочки, нажал на кнопку и мягко достал плату, испачканную чем‑то серо‑красно‑белесым. Затем он поместил её в специальный футляр так, что коробочка с лампочкой стала крышкой. Печально и торжественно он протянул всё это мне:
– Возьми, он просил отдать плату именно тебе. С ближайшим курьером отправишь в Клан.
– Хорошо.
Я положил имплантант в свой карман. Ангус кивнул и поднял тело Михаила. Вместе с Риеном они положили его в длинный серебристый контейнер и захлопнули матовую полупрозрачную крышку. Риен щёлкнул клавишами пульта управления, и раздалось шипение – контейнер выкачивал воздух и замораживал тело, чтобы оно в сохранности дошло до лаборатории Клана.
Никто не произнёс ни слова. Ни во время включения криоконтейнера, ни после...
...И всё меньше в ладонях песка... 

* * *

Придя домой, я открыл коробочку и промыл плату водой. Потом включил ноут и отковырнул заглушку с того разъёма, которым надеялся никогда не воспользоваться. Он был сделан именно для такого случая. Плата мягко вошла в него. Я запустил специальную программу. Сначала появилась сетка. Скоро она из плоской сделалась объёмной, обозначились выпуклости черепной коробки, потом вырисовались глаза, нос, рот, под конец изображение наполнилось цветом, и в выступившем лице можно было узнать Михаила. Я соединился с ноутом через свой имплантант и вошёл в программу...
...Михаил стоит посередине серой комнаты, которая представляет собой куб три на три метра. Он разглядывает свои руки, сжимает и разжимает пальцы. На мою материализацию он реагирует не сразу, наконец, поворачивается. С каждым мгновением его движения становятся всё более уверенными.
– Итак, – говорит он, пожимая мне руку, – вот мы и встретились. Теперь, значит, я до самого возрождения буду обитать в этой серой комнате? 
– Ты можешь изменить её, как угодно. Просто представь себе место, где ты бы хотел находиться. 
Перед нами начинают мелькать различные картины: одни сменяются другими, которые растворяются в третьих. Наконец Михаил останавливает выбор на копии своей квартиры и говорит: 
– Никак не могу поверить, что это виртуальность. Всё выглядит слишком реально. Это совсем не то, что наблюдаешь по монитору или через шлем. 
– Мы, адепты, каждый раз видим всё так. 
– Как же вы отличаете реальность от виртуальности? 
– От напряжения некоторые сходят с ума и теряют чувство реальности. Но в основном мы все как‑то приспосабливаемся. Это сродни обычному человеческому инстинкту, подсказывающему, в какой стороне земля. Землю ощущают, благодаря притяжению. Вот и реальность, видимо, тоже обладает своим притяжением. 
– Понятно... А сколько времени осталось до приезда твоего курьера? Страсть как не терпится получить новое тело! 
– Дня через четыре он будет. Ты первый раз меняешь физическую оболочку? 
– Да. Не знаешь, как это происходит? 
– Знаю, нам рассказывали. Твою плату вживят в чью‑нибудь голову. Перед операцией мозг объекта полностью очистят от информации, так что все мысли и чувства будут только твоими. Это похоже на перенос жёсткого диска из одного компьютера в другой. Необходима лишь небольшая подстройка к новому оборудованию. 
– А в чью голову меня вживят? Какого‑нибудь мальчика? 
– Кажется, ты можешь выбрать носитель и его возраст. Конечно, в любом случае это будет не кланер, а человек извне. Ты вправе подобрать себе внешность, потом хирурги подправят её немного, чтобы она чуть походила на тебя прежнего. Советую выбирать тело лет 14. Больше времени будет на совершенствование навыков и привыкание к новому физическому носителю. 
– Снова быть подростком? Нет, спасибо. 
– Как знаешь. 
– Постой, а остальные имплантанты? В спинной мозг?.. Для ускорения нервного импульса?.. Их вставят до платы? 
– К сожалению, они подключаются только к готовой плате. 
– Дьявол! Это же адская боль!.. Ну, да ладно. Никто и не обещал, что вернуться с того света будет легко. 
– Кстати, что чувствуешь в момент смерти? 
– Как тебе сказать... Просто наваливается пустота. А через мгновение я очнулся здесь, в твоём ноуте. Ощущение – как при гибели в компьютерной игре. Правда, сначала угнетает полная невозможность шевельнуть хоть чем‑нибудь. А в остальном – ничего особенного... 
Через четыре дня приехал курьер, и я передал ему плату‑имплантант – эту маленькую чёрную коробочку, в которой хранился весь Михаил – с его мыслями, чувствами, памятью и рефлексами.
Несколько дней после этого я хандрил. Сидел перед ноутом, дочитал Гуттена, написал несколько новых программ, съел три пачки орехов... С работы мистер Уоренс отправлял мне задания через Сеть. Я их выполнял и отсылал результаты на следующий день тем же способом... Один раз я выполз из дома в знакомый клуб, чтобы отобедать и отвести душу с Лероем. Но философа там не оказалось, и я только расстроился ещё больше.

* * *

Мою депрессию прервал вызов от Изабель. Я нехотя включил ноут и вошёл в чат...
...Она встречает меня в той же комнате с высокими окнами, где я говорил с Риеном, когда только приехал в Сентополис. Выглядит безупречно, как всегда, но кто знает, что у неё на душе?
– Митер! Я буду говорить, а ты не перебивай. Сегодня на нас было совершено нападение. Клаус и Элис мертвы. Бионы разорвали их на куски. Они хотели захватить или уничтожить оборудование, которое мы собирались использовать для постройки Сети между полисами. Алекса, думаю, взяли в плен, потому что тела его мы не нашли. Я еле ушла от погони. На вашу Нату, похоже, напали тоже на работе. Не знаю, что с ней... Её компьютер молчит... Срочно уходи! Они могут прийти и к тебе в любую минуту!.. Кажется, решили уничтожить всех, кто связан с нашей операцией... Всё, прощай! Поспеши!.. 
Я выключил ноут и приступил к сборам. Мои веши опять переместились в сумку. Тело прикрыл пуленепробиваемый панцирь, поверх которого я натянул чёрный свитер с высоким воротником и плащ. Оружие заняло своё место на поясе. Я немного повертелся, попрыгал, проверяя, не мешает ли оно. Всё в порядке. В карманы плаща сунул пакетик с орешками, книгу Гуттена и запасные обоймы к пистолету. Занимаясь всем этим, не переставал думать об одном: что же случилось с Натой? Мертва она или её захватили? Уж и не знаю, что было бы лучше...
...И всё меньше в ладонях песка...
Ещё раз оглядевшись, чтобы не забыть чего‑нибудь важного впопыхах, я подошёл к двери.
Она бесшумно открылась, и я побежал по коридорам дома. Нет ничего удивительного в моей торопливости. Бионы всегда действовали быстро и завершали операции в один вечер. Разобравшись с Пауками и Натой, они непременно объявятся у меня...
О, легки на помине! Если бы не плата, уловившая их движения, я бы налетел прямо на них. Судя по звукам и колебаниям воздуха, пришли трое: двое людей и одно существо на четырёх лапах. Двигаются быстро и уверенно – знают, куда идти.
Во рту появился неприятный металлический привкус, когда я подумал, что существом на четырёх лапах может быть такая же тварь, как те, с которыми мы уже воевали с Михаилом. Она способна меня учуять – тогда незаметно уйти не получится. Спрятавшись за угол, я достал шотган из кобуры и снял предохранитель. Чёрт бы побрал эту громоздкую сумку, которая занимает мою вторую руку!..
Как и ожидалось, тройка прошла прямо к моей двери. Через некоторое время раздался взрыв, который, видимо, разнёс вдребезги сверхпрочную дверь комнаты. Тут же я сорвался с места и побежал по направлению к лестнице. И почти сразу почувствовал погоню. За мной гналось четвероногое существо.
Перепрыгнув чуть ли не весь пролёт, я выскочил на 28 этаж и понёсся к лифту. Естественно, он оказался заблокирован. Оставалось только попытаться воспользоваться другой лестницей, ведущей вниз, но существо уже почти нашло меня. Я добежал до конца коридора и приготовился стрелять...
...Так и есть, лениво отметил мой мозг, одновременно посылая приказ пальцу надавить на спусковой крючок, эта тварь – точная копия тех, которых мы расстреляли с Михаилом. 
Заряд шотгана вылетает из пламени и мчится к чудовищу. Оно не успевает увернуться – видать, не ожидало такой резвости от меня. Вторым выстрелом тварь лишается лапы, а третий – разносит на куски её голову. Она всё равно делает ещё несколько прыжков вперёд, напоминая мне таракана, который может прожить неделю без головы. Но, несмотря на исключительную живучесть, без головы ей явно невмоготу. Значит – не таракан... 
Никто не помешал мне спуститься на 28 этажей. Но когда я выбежал из подъезда, раздались выстрелы...
...Я сразу заметил две пули, вылетающие из пистолетов человека, стоящего за машиной. Увидел и рассчитал, что они меня не зацепят. А вот мой выстрел попадает человеку прямо в голову, и она медленно разлетается... 
Мне понадобилось лишь несколько секунд, чтобы снять систему зашиты со своей машины, сесть внутрь и завести мотор. Выбежавший из подъезда Бион открыл стрельбу, сделав две дырки в боковом стекле, но остановить меня он не мог, и вскоре я был уже на людной магистрали.
Встал вопрос: куда ехать? Я свернул, остановил машину в тихом на вил переулке, включил ноут и послал вызов Риену. Он ответил мгновенно.
– Что случилось? Почему ты не входишь в чат?
– Мне некогда, на плечах висят Бионы.
– Как они тебя вычислили?
– Понятия не имею.. Знаю только, что с Натой тоже что‑то случилось. Скорее всего они заполучили базы данных компании, где мы работаем. Там была сложная процедура устройства, пришлось оставить свой адрес.
– Езжай ко мне. Я скину тебе свои координаты.
Информация от Риена поступила сначала в мой ноут, а оттуда я перегнал её в бортовой компьютер машины, и он сразу показал мне возможные пути. Через час я был у Риена. Он уже собрался и приготовился.
– Привет. Я попробовал достучаться до Наты, но не смог. Её ноут молчит! – выпалил он прямо с порога. – Нам надо срочно ехать туда. Я уже послал сообщения другим кланерам.
– Попробуй связаться с Изабель. На Пауков тоже напали, и по тем же причинам, что и на нас. Если бы не она, меня бы взяли тёпленьким. Пора обменяться информацией.
– Хорошо. Бросай свою сумку. С собой бери только оружие.
Пока Риен искал Изабель, я осмотрел квартиру. Двухкомнатная. Серые с металлическим блеском обои, металлические стол, стул и шкафы... Всё в едином, так сказать, мастерски подобранном стиле... Только вместо жёсткой железной кровати, как у меня, Риен имел мягкий удобный диван, а у противоположной стены стоял небольшой столик с музыкальным проигрывателем.
– Любишь слушать музыку?
– Классику... И сам пишу немного на ноуте. Есть у меня такое хобби! – охотно откликнулся он.
Закончив переговоры и приготовления, мы спустились вниз.
До дома Наты было недалеко. Она обитала в солидном районе – побогаче наших с Риеном. Там селились квалифицированные специалисты с хорошим заработком. Поэтому – чистые дома, белые лестничные пролёты, нет привычного мусора на земле и в подъездах...
Мы поднялись на пятый этаж, где жила Ната, и нашли там Андариана, который осматривал комнаты.
– Привет вам. Больше пока никого нет, – сказал он. Квартира была довольно просторной и очень светлой, что достигалось использованием белых тонов и огромного количества ламп. Ната жила явно на широкую ногу. На мягкие кресла в самой большой комнате так и хотелось упасть. На столе лежали несколько модных ныне журналов. Высокие стеклянные шкафы искрились. Тихо журчала вода в декоративном источнике, которому была отведена целая комната. Там можно было посидеть, представляя себя на бережке у родничка. Даже не чувствовалось, что находишься внутри комнаты... Жаль, что на Земле больше нет настоящих источников...
Идиллия была бы полной, если бы...
На полу, недалеко от воды, валялся ноут – обугленный и разбитый. Торчащие из него микросхемы заставляли сжиматься сердца тех, кто не мыслил уже своего существования без этих незаменимых помощников и верных друзей.
Андариан уже провёл предварительное расследование:
– В него стреляли – кажется, из Клосса. Это семизарядный крупнокалиберный пистолет. Производство – Оружейников. Скорее всего дело рук Бионов. Но нельзя полностью исключить и возможность того, что здесь побывали сами Оружейники.
– Они же наши союзники! Зачем им надо было нападать на Нату? Тем более что на меня‑то точно напали Бионы! – возразил я.
– Дверь аккуратно срезана. Бионы на такое не способны. Разве тебе они срезали дверь?
– Нет, её просто взорвали.
– Вот видишь. К тому же у меня есть ещё несколько фактов, которые косвенным образом доказывают причастность Оружейников к этому делу.
– Что с Натой? – спросил Риен. – Тебе удалось установить ход атаки?
– Да, я проверил и получается, что в момент нападения Ната была в виртуальности. Поэтому скорее всего и не слышала, как сняли дверь. Не знаю, что она делала в Сети. Пусть это выяснит Митер – мои познания в компьютерах ограничены. Пока я могу выдвинуть две версии. Первое: напавшие, кем бы они ни были, знали, что Ната в виртуальности, и потому воспользовались возможностью её захватить. Второе: они случайно напали в тот момент, когда она была в виртуальности... Как бы то ни было, необходимо определить их маршрут. Нужно дождаться остальных и основательно спланировать совместные действия.
Я присел на диван, взял в руки головоломку, лежавшую на тумбочке рядом с ним, и стал бесцельно вертеть её в руках. Моё сердце будто погрузили во тьму. Звуки долетали до меня, как сквозь мощный слой изоляции. Хотелось выйти из этой реальности и отмотать время назад, как в игре.
Риен поднял изуродованный ноут, положил его на стол и начал копаться в нём, стараясь извлечь хоть что‑нибудь.
Андариан продолжил осмотр комнаты.
Пальцы мои вертели головоломку. В ней синие, жёлтые, красные металлические палочки и полукруг всё не хотели собираться в сколько‑нибудь осмысленную фигуру. Можно было сложить птичку, сферу, куб, забавное существо без названия, браслет или цветок. У меня довольно легко получались сфера и куб, но более сложные фигуры никак не выходили.
Через полчаса собрались все, включая Изабель. Я сложил головоломку в куб – самую компактную из фигур, вернул вещицу обратно на тумбочку и встал, чтобы приветствовать входящих. Теперь нас стало на два человека меньше. Михаил и Ната были не с нами.
Андариан рассказал пришедшим о том, зачем их позвали, я поведал о нападении на меня, а Изабель – о постройке Сети между полисами.
После обмена информацией нарисовалась довольно определённая картина событий. Андариан точно проанализировал имеющиеся данные – аналитик он, действительно, классный. Вот у меня никогда бы так не получилось. Как, к примеру, и с решением задач, в которых надо продолжить ряд чисел. Андариан сразу обнаруживал последовательность и выдавал формулу построения ряда. И сейчас он объединил звенья цепи и свёл их в систему.
Пауки близко подошли к поставленной цели. Тогда Бионы устранили Криса и заставили их искать другие пути. Пауки их нашли с моей помощью и опять были готовы начать объединение полисных Сетей. Бионы и Оружейники несколько раз старались разрушить их планы, в том числе проводя и информационные диверсии, Пауки даже установили слежку, чтобы предотвратить попытки взлома их систем. Каждого, кто хотел подкинуть им вирус, они убивали на месте. Потеряв троих нанятых хакеров, Оружейники попробовали использовать меня, но и это провалилось. Тогда Бионы и Оружейники организовали нападения на Пауков, на меня и Нату – чтобы устранить всех, кто задействован в операции, одним ударом. Андариан привёл несколько фактов, которые доказывали причастность Оружейников к этому делу. И они, и Бионы были обеспокоены сближением Кланов Нейромантов и Пауков, потому что, если слияние произойдёт, остальные Кланы практически по всем позициям здорово отстанут. Тайна о готовящемся объединении была известна только Нейромантам и Паукам города. Бионы и Оружейники раскрыли её либо путём анализа, либо перехватив пакет информации. Так или иначе, они решили принять меры.
Судя по сведениям, добытым Риеном, Бионы проводят исследования новых ядов. Михаил пал жертвой одного из них. Получены и яды, насколько понял Риен, рассчитанные на уничтожение не только тела, но и платы‑имплантанта – это и есть смерть Нейроманта. Бионы не могут завершить исследований, предположил Андариан, не испытав действие препаратов на кланерах. Вот они и попытались захватить меня и Нату. Не исключено, что такие попытки продолжатся. Скорее всего Нату поместили в одну из клиник. У Бионов в городе несколько медицинских центров, в которых делают широкий спектр операций, – от простой профилактики до пересадки органов. Там же они проводят и свои исследования. Оружейники, по сведениям другого Нейроманта, снабдили Бионов новейшим оружием – в обмен на лекарственные и другие препараты. Пауки не давали Бионам и Оружейникам свободно работать в Сети, но теперь, когда осталась в живых только Изабель, мало кто может помешать им.
Я из всего сказанного сделал два вывода. Во‑первых, Конрад преследовал двойную цель, когда нанимал меня. Он справедливо предполагал: либо я выведу из строя сегмент Сети Пауков, либо меня убьют при попытке сделать это. Во‑вторых, оба результата могли остановить сближение Кланов. Не получилось стравить нас с Пауками – вот они и встали на путь полного уничтожения. Неизвестно, действовали они по собственному разумению или это установка Клана. В любом случае Андариан должен направить нашему руководству полный отчёт о нарушении союза Оружейниками.
Андариан отправил всех, кроме меня, искать место, куда увезли Нату, а я должен был выяснить, что делала Ната в виртуальности. Задача была бы невыполнимой, если б Изабель не подбросила мне несколько программок, использовавшихся Пауками. Но, даже вооруженный ими, я имел мало шансов на удачу. К счастью, Риен – большой мастак на всякого рода электронные штучки – сумел подключиться к изуродованному, разбитому и всё‑таки «живому» жёсткому диску ноута Наты. Информация на нём зияла провалами, но после часа напряжённой работы с диском и Сетью я сумел выяснить, что Ната была в чате с Конрадом. Это мог быть обычный деловой контакт – попытка нанять её. Но в свете произошедшего более вероятным казалось предположение, что Конрад отвлекал Нату – пока его сообщники организовывали захват.
Пришло сообщение от Ангуса и Андариана. Они нашли клинику, в которую увезли Нату. Это был глубоко засекреченный медицинский центр, действовавший под вывеской одной из наиболее дорогих клиник полиса. Андариан имел основания предполагать, что под зданием скрыта весьма таинственная лаборатория. В последнее время участились случаи исчезновения в клинике людей – без всякой системы разные по общественному положению и возрасту клиенты вдруг стали пропадать... Андариан считал, что они пошли, как он выразился, «на запчасти», то есть их органы использовались для излечения платёжеспособных пациентов.
На общем собрании постановили не пытаться освободить Нату: клиника тщательно охранялась, кроме того, не было уверенности, что Ната ещё жива. Решили провести несколько рейдов против Оружейников и Бионов и ожидать распоряжений Клана.

* * *

Мы с Риеном отправились в его любимый клуб, чтобы отдохнуть и снять напряжение. Последние дни я спал максимум по 4 часа в сутки, и потому чувствовал себя, как выжатый лимон. Усталость, сонливость и полное безразличие ко всему овладели мной.
Ужин прошёл в молчании. Официант уже убрал приборы. Риен сидел и помешивал соломинкой лёд в высоком стакане с чаем. Я уронил голову в ладони и дремал. Ещё немного – и просто заснул бы на месте: многочасовое пребывание в виртуальности здорово истощило меня.
– Ты так и будешь играть в молчанку, или всё же признаешься мне? – внезапно спросил Риен.
Я поднял голову и посмотрел ему в глаза.
– В чём признаться?
– В том, что ты задумал. Это читается на твоём лице, вдобавок я знаю, какую информацию ты прогонял вчера через свой ноут.
Он перестал мешать чай, зажал верхний конец соломинки, поднял её и убрал палец. Капля чая упала обратно в стакан.
– Ладно, – сказал я устало, понимая, что Риена не провести. – Я собираюсь попытаться найти Нату в этой чёртовой клинике. Или хорошенько порезвиться там, если она мертва.
– И когда ты пойдёшь?
Я задумался на мгновение. Хорошо бы выспаться и отдохнуть, но каждый час может стать последним для Наты.
– Сегодня вечером.
– Я не спрашиваю тебя, почему ты так решил. Я иду с тобой.
– Ты?
– Да. И, пожалуйста, не задавай мне вопросов. Мы напряжённо смотрели друг другу в глаза.
– Что ж, я не могу тебе запретить. Это твоё право.
– Итак, сегодня?
– Да.
– Во сколько?
Я посмотрел на часы: 19:43.
– Через 3 часа и 1 7 минут.
Потом я уронил голову на стол и задремал. Через 3 часа и 1 7 минут Риен меня разбудил.
– Вставай, товарищ..
Я сел, протёр глаза, посмотрел на часы.
– Ого, я проспал тут так долго? Риен пожал плечами:
– Я заплатил за ужин. Здесь не принято тревожить клиентов, клуб славится уютом... Пошли, что ли?
– Пошли, – согласился я, одевая плащ и выходя велел за Риеном.
Машину мы оставили за три переулка от клиники, В роскошном вестибюле, устланном коврами, уставленном мраморными колоннами и вазами с цветами, не было ни души, кроме массивного охранника и миловидной регистраторши с незапоминающимся лицом.
– Добрый вечер, – обратилась она к нам.
Краем глаза я заметил, как охранник встал поудобнее.
– Добрый вечер. Моему другу срочно надо пройти обследование. У него проблемы.
Девушка посмотрела в расширенные до предела зрачки Риена, улыбнулась и сказала:
– Присаживайтесь пока, скоро за вами придут.
Я осторожно проводил спотыкающегося Риена до дивана, на котором мы просидели три минуты в ожидании врача.
Появившийся в вестибюле эскулап олицетворял собой триумф человеческого тела. Лицо его можно было считать эталоном мужской красоты, фигура не имела ни малейшего дефекта. Аккуратно причёсанные белокурые волосы, холодные голубые глаза.
– Здравствуйте. Я доктор Малленс. Наш рабочий день кончился, тем не менее мы с удовольствием вам поможем. Какие у вас проблемы?
– Мой друг принял какой‑то препарат. Ну, знаете, для лёгкого кайфа. Обычное дело. Почему‑то ему стало плохо. Он почти ничего не видит и с трудом передвигается.
– Отлично. У нас имеется богатый опыт нейтрализации токсикоза. Пройдёмте. Только сначала вы должны внести плату. Вы понимаете, мы не лечим даром. У нас уникальные препараты, поэтому мы должны быть уверены в возможностях клиента оплатить счет.
Я подал регистраторше свою кредитную карточку, захваченную со старого места работы. Даже если у них есть доступ к нашим файлам и базам данных, они не смогут быстро определить, кто я такой.
Мы прошли через шикарный коридор в сияющий чистотой лифт и поднялись на 7 этаж. Подмигнув охраннику, Малленс провёл нас в приёмный кабинет и приступил к осмотру.
– Так, – сказал он через пять минут. – Насколько я могу судить, здесь имеет место быть препарат класса Р‑12, обладающий средними галлюциногенными свойствами. Разрешён к свободной продаже и часто используется в разных увеселительных заведениях. Отлично. Сейчас я подготовлю кабинет полного обследования, чтобы взять анализы и проверить всё досконально. Подождите пару минут.
Он вышел и удалился куда‑то по коридору. То ли действительно почти никого из работников больше не осталось, то ли он просто не хотел делиться выручкой... В любом случае это нам на руку.
– Как ты? – спросил я Риена.
– В полном порядке. Препарат будет действовать ещё пару минут.
– Если он станет проверять тебя с помощью оборудования, то заметит, что тут что‑то не так. И, конечно, заинтересуется нами.
– А я не дам ему себя проверять.
Риен нащупал в кармане трубочку с жёлтыми таблетками и проглотил одну.
– Положись на меня. 8 конце концов, если б монетка упала другой стороной, то на моём месте сидел бы ты.
Малленс вернулся и проводил нас в другой кабинет, где находилось оборудование для полного обследования. По пути я заметил ещё одного могучего охранника.
– Пожалуйста, ложитесь вот сюда, – врач указал на белый стол, над которым в изобилии разместились трубки и экраны.
Внезапно Риен обмяк, так что мне пришлось поддержать его второй рукой.
– Что с ним? – испуганно спросил я у доктора, который был тоже удивлён неожиданным припадком.
Риена выгнуло дугой, он вырвался из моих рук и покатился по полу, содрогаясь в кашле, брызгая слюной и пеной изо рта. Взгляд его глаз, налившихся кровью, стал безумным. Он катался до тех пор, пока не сбил столик на колесиках, уставленный стеклянными склянками и какими‑то инструментами.
Не успел врач среагировать, как Риен затих.
– Чёрт побери, – выругался Малленс. – Пульс почти пропал. Помогите мне. Надо срочно доставить его в реанимационную.
Он выкатил из смежной комнаты каталку, мы уложили на неё Риена и быстро повезли на 10 этаж. Хотя я знал, что принятые Риеном препараты совершенно безвредны, а исчезновение пульса достигается почти полным отключением мозга через плату‑имплантант, всё же немного беспокоился.
В отделении реанимации на 10 этаже Малленс начал укреплять на виски Риена датчики. Риен лежал на спине, и потому плата‑имплантант на затылке была не видна. Пока врач занимался подключением системы жизнеобеспечения, Риен приподнял голову и сделал мне знак. Я в ответ кивнул, отступил на шаг назад и, когда Малленс повернулся к неподвижному Риену, всадил ему кинжал под лопатку. Доктор дёрнулся и мгновенно затих – моя рука редко ошибается, метя в сердце. Опуская мёртвое тело на пол, я мысленно возблагодарил Информацию, что врач не был Бионом, – иначе бы одного удара не хватило: они удивительно живучи.
Риен быстро встал со стола, бросил взгляд на труп и прошёл в смежную комнату, в которой имелся пульт управления. Подключаясь к компьютеру и выходя на сеть клиники, он сказал мне:
– Заблокируй дверь изнутри. Здесь есть второй выход. Я немедленно исполнил его команду и сказал:
– Давай скорее. Нам нельзя засиживаться.
Риен кивнул несколько раз, укладывая на считывающую панель диск с необходимыми программами. Потом он вошёл в сеть и приступил к взлому. Я присел на операционный стол, вытер, не торопясь, кровь со своего кинжала.
Через две минуты Риен поднялся.
– Глупые животные, – засмеялся он. – Они даже не смогли поставить достойной зашиты. Я разузнал в точности, где они держат Нату и что с ней делают.
– Как она?
– Не время для подробных рассказов, – покачал головой Риен. – Надо её скорее забрать отсюда. Бионы не озаботились серьёзной защитой своих данных ещё и потому, что только безумец рискнёт проникнуть внутрь клиники, надеясь уйти живым.
Мы прошли через подсобное помещение на лестницу и очутились у лифта, который не позволялось видеть обычным посетителям. Андариан был прав – здешние подземелья хранят немало тайн...
Лифт спустился явно ниже уровня земли и открылся, приглашая во тьму. Мы активизировали свои платы, нашли выключатель, и вдоль стен вспыхнули жёлтые лампы в решётчатых колпаках. Дорога повела нас вглубь и вниз. Скоро путь преградила дверь с кодовым замком. Риен расправился с ним играючи.
Помещения, куда мы попали, явно не предназначались для экскурсий. Мы взяли на изготовку оружие. Я – пистолет и шотган, Риен – пару компактных автоматических автоматов Geezer #23M: 37 патронов в магазине, три режима стрельбы, калибр 7 мм, минимальная отдача. Хороший выбор. Здесь любой встреченный будет врагом, потому что никто не может проникнуть безнаказанно в святая святых Бионов.
Длинный ряд стальных дверей, за которыми, как пояснил Риен, находятся лаборатории. Мы миновали большие двойные двери в палаты, где лежат те, из кого потом вырежут органы для пересадки или для экспериментов Бионов. Мы прошли и мимо банка органов, где их хранят, заботливо упакованными и готовыми к использованию. Потом были другие лаборатории – там выращивали тварей, подобных тем четвероногим, с которыми я теперь хорошо знаком. Наконец Риен остановился перед дверью с номером 75.
– Здесь. Приготовься.
Он убрал один из автоматов и провёл процедуру опознавания. Мы активизировали платы и нажали на кнопку «Открыть»...
...Дверь отползла наполовину, когда мы открыли огонь по людям за ней. В лаборатории стояли пять операционных столов, на которых лежали подопытные пациенты. Вокруг толпились врачи в белых халатах, проверяя аппаратуру и снимая показания. Ассистенты споро подносили нужные инструменты. Лишь один человек в чёрной обтягивающей майке с короткими рукавами сидел на стульчике в углу и с ухмылкой следил за происходящим. 
Здравствуй, Воргус. 
И прощай. 
Заряд из шотгана пробивает его красивую, мускулистую грудь,, он даже не успевает поднять голову. Где твои рефлексы, где твои мускулы, животное, сравнятся ли они со скоростью микросхемы, посылающей сигнал? 
Сомневаюсь. 
Воргус ловит ещё один заряд, грудь его превращается в кровавое месиво, он нелепо взмахивает руками, падая вместе со стулом. 
Пули из моего пистолета в это время летят во врачей. В головы, в затылки, в позвоночники, в глаза, в сердца – куда угодно, лишь бы убить. 
Рядом стрекочет Geezer Риена, посылая вверх пустые дымящиеся гильзы. Мне нравится их блеск. Один за другим кусочки металла вгрызаются в тела врачей‑Бионов. 
Ещё не упал на пол первый убитый, как мы с Риеном меняем обоймы. В шотгане я оставил один заряд – про запас – и сосредоточился на стрельбе из пистолета, переведя его в автоматический режим. Обычные люди‑стрелки не любят этот режим, потому что можно выпустить всю обойму за мгновение в одну цель, ничего не оставив для остальных, но я включил плату – я больше не человек. Промежутки между выстрелами в моем мозгу длятся десять человеческих секунд, и я посылаю смерть туда, куда надо. 
Бионы очень живучи – не менее пяти пуль нужно каждому, чтобы он умер. На этот раз я взял обоймы не с бронебойными, а с разрывными патронами, и мне приходится легче, чем тогда, когда я имел дело с живучей бионовской тварью, которую бронебойные прошивали насквозь... Вот и всё. Бионы мертвы. Я выщёлкиваю из пистолета третью пустую обойму, а Риен вставляет по второй обойме в свои автоматы... 
Воргус ещё двигался. Я встал над ним, зная, что он может осознавать происходящее.
– Спокойной ночи, глупец!..
Последний выстрел из шотгана – для него.
Некогда безупречно красивое лицо Воргуса перестаёт существовать.
Прежде чем броситься к столу, на котором лежала Ната, я перезарядил шотган.
Риен уже отстёгивал от неё датчики, рвал провода и электроды.
Она была пол наркозом и оставалась безучастной, как кукла.
О, что они с ней сделали! В голову вставлены какие‑то железки, уродующие лицо, из‑под них сочится кровь, на теле многочисленные порезы, а на правой руке – рваная, кое‑как зашитая рана: у неё брали анализ костного мозга, в мелочах отслеживая работу имплантанта. Они использовали её в качестве подопытного животного! И всё это время держали на препаратах, чтобы она не пришла в себя – ведь у всех Нейромантов есть аварийный люк: мы можем умереть в любой момент. Просто приказать плате отключиться от мозга, как это сделал Михаил.
Риен вывез каталку, я бережно опустил Нату на неё и прикрыл голое тело простынёй.
– Ты знаешь путь. Вези! – бросил я Риену – Если нас попробуют остановить, продолжай движение, я их задержу.
Он посмотрел мне в лицо.
– Да, – ответил я на его немой вопрос. – Моя жизнь не будет иметь смысла. Я не сделаю этого. Не размышляй. Просто вывези её.
Потом мы понеслись по коридорам с такой скоростью, на какую только были способны. Несколько раз нам встречались Бионы, но заряд шотгана в голову лишал их всякой возможности организовать преследование.
И всё же охота началась. Активизировав платы, мы пытались заранее определить, откуда появится погоня. Мы петляли по коридорам, пробираясь к запасному выходу, расположение которого запомнил Риен на плане клиники в Сети. Симметричная архитектура здания в принципе позволяла легко ориентироваться. Но мы не воины и не можем чувствовать настолько тонко, чтобы совсем избежать встречи с врагами, а они нас отслеживали прекрасно.
Впереди выскочили несколько Бионов, не похожих на людей. Неестественно раздутые мышцы, деформировавшиеся кости – такими они могут становиться в припадке ярости, в обычной жизни ничем от людей не отличаясь. Одни из них при этом делаются быстрыми и ловкими, другие – массивными и всесокрушающими.
Риен остановил тележку и открыл огонь из Geezer'oв, a я добавил огневой мощи шотгана. Нам везло, как самым распоследним дуракам: у нас получилось расстрелять выбежавших до того, как они успели открыть огонь из своих пистолетов, и до того, как погоня нас настигла. Мы свернули за угол и помчались дальше. Я помог Риену поднять тележку по лестнице.
Единственное, чем я могу объяснить наш успех, – это неожиданностью. Никто не мог поверить, что возможно нападение на эту цитадель Бионов. Ведь ничто не мешало им установить хорошую систему зашиты.
И всё‑таки Бионов я недооценил.
Мы выбрались во двор, и нам оставалось лишь пробежать к воротам, чтобы скрыться в переулках, но из‑за машин и сваленного металлического хлама раздались выстрелы ...
...Насколько я могу заметить, стреляют трое: один – за кузовом " Zfandmauer ' а", вооружён штурмовой винтовкой; второй – за кучей металлических балок; а третий – прямо перед нами, за оранжевым фургончиком. 
Я бежал сзади, потому что не знал дороги, и прикрывал спину Риена, и две первые пули достались не мне, а ему. 
Мой шотган в который раз сегодня изрыгает сноп пламени, освещая лицо лежащей на каталке Наты. Тот, который стрелял из‑за фургона, падает на землю. Мёртв, я надеюсь. 
Вознеся Информации мольбу о том, чтобы Риен был в своём пуленепробиваемом панцире, я направляю верный шотган в сторону синего автомобиля, одновременно выстрелами из пистолета заставляя пригнуться того, что за металлоломом. 
Риен за моей спиной привстаёт и выпускает очередь в прячущегося за машиной. Бион откидывает назад голову, которую достал мой шотган, и пули Риена одна за другой входят в его грудь сверкающей цепочкой. 
Бион из‑за груды металла успевает‑таки выстрелить в меня – и попадает точно в сердце, начисто отбив дыхание. Приходя в себя у стены, горячо благодарю Информацию за панцирь, который на мне... Риен второй очередью, пришедшейся Биону прямо в лицо, валит его на землю... 
Риен хватает каталку с Натой и везёт её к воротам. Я уже вижу, что он успевает.
Но в этот миг за нашими спинами раздались гудение и лязг. Мы с Риеном обернулись – во двор клиники, блестя металлическими частями, вышел робот неизвестной мне конструкции. Он был вооружён, и его стволы нацелились на нас. Вверху, укрытый головой робота, сидел человек. По его приказу робот наклонился, человек спрыгнул на землю.
Конрад.
– Всё, Нейроманты. Далеко не убежите.
Робот разогнулся и снова прицелился в нас. Он был приземистым, двуногим, но, в отличие от старых моделей, явно более устойчивым. Какой‑то худой, словно металлический, скелет... Зато, должно быть, проворный – не то, что предшествовавший ему «цыплёнок».
– Отличная модель, – сказал Конрад. – Новое слово техники. Четыре пулемёта и две автопушки разнесут в клочья любого. Уникальная конструкция сочленений делает его прыгучим и быстрым. Это, конечно, ещё экспериментальная модель, но скоро встанет на поток. Для полиции полиса он, само собой, не предназначается – только для внутреннего пользования.
– Что тебе нужно, Конрад? Он невесело усмехнулся.
– Просто хочу поговорить.
– Ты выбрал для этого плохое время. С Натой ты тоже просто говорил?
– А, вы знаете... Я пытался её предупредить, но опоздал.
– Почему ты думаешь, что мы тебе поверим?
Он расстегнул нагрудный карман жилета и показал мне диск:
– Здесь запись разговора.
Диск полетел через двор, и Риен сумел его поймать. Конрад усмехнулся опять и сказал:
– Я хочу, чтобы вы знали: эта операция – не по решению Клана. Те Оружейники, которые приняли в ней участие, действовали на свой страх и риск и будут выданы трибуналу по первому требованию. Мы не разрывали союз.
– Почему они пошли на преступление?
– Обеспокоены будущим слиянием Кланов. Они забыли, что наш принцип – не вмешиваться в схватку, а стоять над ней... Так‑то... Теперь – уходите! И побыстрее!
Нас не надо было просить дважды... Мы осторожно уложили Нату на заднее сиденье машины.
– Надо скорее ехать в наш медицинский центр, – сказал Риен. – Там ей окажут первую помощь. Да и мне надо вытащить пулю.
– В тебя попали?
– Да. Одна из пуль чиркнула по панцирю, но вторая вошла в грудь. Тяжело дышать...
Я вёл машину с такой скоростью, на какую только она была способна в полисе, переполненном автотранспортом. Самому мне посчастливилось: пуля оставила только вмятину на панцире и синяк под ним.

Через два дня в дверь моей новой квартиры, которую я снял в довольно приличном районе, позвонили. На экране телекамеры бледнело лицо Наты.
– Входи, – сказал я, открывая дверь. – Ты даже не сообщила, что придёшь.
– Я хотела появиться неожиданно.
Она носила теперь одежду с длинными рукавами и высоким воротом – чтобы скрыть шрамы на руках и шее. На лице некоторые раны уже зажили, но металлические вставки Бионов для подключения электродов всё ещё обрамляли её измождённое лицо.
Она прошла в квартиру и осмотрелась.
– Извини за бардак. Я лишь недавно сюда въехал и ещё не обжился.
Она внезапно со смехом повернулась ко мне:
– Давай не будем сидеть в комнате! Лучше прогуляемся по полису! Я приглашаю тебя отужинать в моём любимом клубе.
Мы вышли из дома и отправились в центр. Когда смотрели на наши лица, отражающиеся в стёклах поезда подземки, она спросила, трогая пальцем металлические вставки на своём лице:
– Скажи, Митер, правда, я сейчас ужасно некрасивая?
– Нет, Ната. Ты всегда будешь самой прекрасной.
– Риен рассказал мне, что он изъял из базы данных клиники журнал, в котором фиксировалось моё самочувствие каждый день. Ты читал его?
– Он мне не позволил.
– Значит, ты знаешь не всё. Меня вылечили от яда, который убивал тело, но действует ещё другой яд. Он разрушает не тело, а плату. Бионы именно его пытаются создать так упорно. Врач в больнице нашего Клана объяснил, что нейтрализовать этот яд уже невозможно – слишком много времени прошло. Сказалось и то, что меня взяли в момент пребывания в виртуальности, разорвав связь с ноутом выстрелом. Мне осталось жить ещё несколько дней, в течение которых я буду медленно сходить с ума. Начнутся постоянные головные боли. Потом я перестану что‑либо воспринимать, и плата отключится. Тогда умрёт и мой мозг.
Она отвернулась от меня и провела пальцем по стеклу сложную кривую линию.
– Мы, Нейроманты, привыкли, что тело – это только физический носитель, кусок мяса, – тихо сказала она, не поворачиваясь, так что за шумом поезда я почти не слышал её слов. – Мы привыкли считать смерть обычным этапом жизни, после которого будет перезагрузка, как в компьютерной игре, и всё начнётся сначала. Мы редко умирали полностью – только когда выстрел врага попадал точно в плату... Но я хочу говорить с тобой не об этом. Ты решился на эту безумную атаку, которая чуть не стоила вам с Риеном жизней. И Бионы уж позаботились бы, чтобы ваша смерть была абсолютной... Зачем стоило рисковать?
– Половину моего ответа ты знаешь. Вторая половина – чтобы жизнь и смерть имели смысл.
– Ты хотел остаться и прикрыть отход Риена со мной... Это было глупо и ненужно.
– Это было нужно для меня. Я верю в смерть как в перезагрузку, и я не боюсь её. Чтобы проверить себя, мне надо было вступить в бой, посмотреть в дуло пулемёта робота Оружейников. Я действовал так, как действовал, потому что жизнь воспринимаю, как игру. Играть ведь можно двумя способами. Играть ради самого процесса – красиво, пусть и не всегда победно. А можно играть на победу – делать только то, что выгодно, фигурально выражаясь, то, что даёт больше плюсов... С точки зрения рациональности выгоднее было задержать врага, если погоня настигла бы нас. В игре я не раздумывая послал бы юнит прикрыть отход.
– Жизнь – не игра.
– Кому как, кому как... Во всяком случае, для меня это игра... Вот интересно, знают ли персонажи игры, что они – лишь персонажи?
– А где же настоящая жизнь?
– Этого не ведает никто.
– Ладно, – сказала Ната. – Мы уже почти приехали. Больше сегодня ни слова о смерти. Будем веселиться...
Мы вышли из подземки и оказались в толпе куда‑то спешивших людей. Ната взяла меня за руку – «...чтобы не потерять друг друга».
Мы дошли почти до конца улицы, когда я увидел знакомую фигуру.
– Смотри, Ната, – сказал я, показывая ей, – это случайно не Риен?
– Да, он.
Риен, подняв воротник куртки, пробирался через толпу по другой стороне. Он направлялся, насколько я мог судить, в свой заветный клуб «Поддеревом». Одинокая чёрная фигура в толпе серых, бесцветных людей... Мы не стали окликать его, и он скрылся за углом.
Скоро мы были в любимом клубе Наты. Он ничем не отличался от прочих. Не знаю даже, чем он ей так нравился? Неяркое освещение, удобные диванчики, негромкая музыка – всё, как и везде.
Заказав еду, Ната улыбнулась смущённо:
– Мне в последнее время ужасно хочется есть. Наверно, сказывается внутривенное питание, которым меня поддерживали в клинике...
После ужина прогулялись немного по городу. Мы мало говорили, в основном о каких‑то меломане.
Когда вернулись домой, было уже 22 часа.
– Можно я войду в виртуальность через твой ноут? – спросила Ната. – Мой ведь сломался, а мне так хочется снова почувствовать её.
– Хорошо.
– У тебя есть на компьютере искусственный собеседник?
– Нет.
– Не умеешь программировать искусственный интеллект?
– Я стёр его несколько лет назад.
– Может, оставить тебе отпечаток моего сознания?
– Зачем? Он всё равно не заменит тебя.
– Пусть утешает, когда ты загрустишь... И тогда мы вошли в виртуальность...
...Мы стоим в абсолютно чёрной комнате. Я не вижу стен, но чувствую, что здесь не более 10 метров в ширину. Наверное, она как раз такая, в которой Ната хотела запереться, чтобы никого не впускать, чтобы просто лежать на спине и смотреть вверх, воображая, что нет ни потолка, ни стен, нет ничего, кроме вечности и бесконечности... 
– Я хочу умереть здесь,  – говорит Ната.  – Михаил покончил с собой до того, как его убил ял, потому что не хотел показать свою слабость. Он умер чисто и красиво. Но я не воин... А виртуальность стала моей второй родиной. Поэтому я умру здесь. Сейчас я включу программу построения искусственного интеллекта.. 
Она закидывает голову. 
Я чувствую, как начинает работать сложнейшая программа. В результате всех её операций у меня на компьютере  будет точная копия сознания Наты. Я смогу с ней разговаривать, как разговаривал с Михаилом, вставив в ноут его имплантант... Наконец, работа закончена... 
– Это будет мой подарок тебе,  – говорит Ната. – А теперь, пожалуйста, потанцуй со мной. 
Я замечаю, что она одета в лазурного цвета тонкое платье, на плечах – фиолетово‑прозрачная накидка, похожая на застывшие струйки газа. 
– Я не умею танцевать.
– Это несложно. Я тебя научу. 
Комната вокруг нас стремительно начинает меняться. 
...Мы танцуем на рассвете, когда утреннее солнце ещё несмело пробивается сквозь облака, когда роса нехотя срывается с изумрудного листа на землю. Трава оплетает наши ноги  – шелковистая и нежная. Воздух чист и светел... 
...Мы танцуем в ледяной пещере. Её кристальные стены искрятся, преломляя наши изображения, дробя их на части. Я не чувствую холода. Мы кружимся вокруг сталагмитов и сталактитов (я не знаю, какие из них вверху, а какие внизу). Здесь царит застывшее во льду совершенство , которого не касалась рука человека... 
...Мы танцуем на утёсе, нависшем над бушующим морем, и танец становится быстрым и резким. Брызги  – колючие, блестящие, словно драгоценные камни, осыпают нас. Суровый ветер бросает в лицо белоснежную пену. Огромный водяной вал возносится и рушится у наших ног. Небо  – тёмно‑синее, с далёким алым заревом в том месте, где опускается в море кровавое солнце, похожее на красный щит... 
...Мы танцуем в зимнем лесу, и танец опять спокоен, и нам не холодно. Снег на ветках деревьев был бы похож на застывшую морскую пену, если б не горел розовыми, синими, зелёными, жёлтыми огоньками при каждом нашем движении. Изо рта и ноздрей вырывается пар, застывая в причудливых формах. За деревьями прячутся какие‑то существа, они старательно избегают моего взгляда, следя за танцем из‑за ветвей и сугробов...
...Мы танцуем тихой тёплой ночью. Луна сияет над нашими головами – высокая и чистая. Я не вижу звезд – их скрывают облака. Но света луны достаточно для танца. Он отражается в глазах Наты, переливается в её накидке... Мне начинает казаться, что Ната становится всё легче и легче, а свет луны всё тускнеет и тускнеет. Темнота медленно сгущается над нами... 
...Я пропустил тот момент, когда свет окончательно погас, и я остался один во мгле, а Ната ушла со светом. 
Я сажусь на пол, прислоняюсь к стене и смотрю в темноту. Я знаю, что увижу, выйдя из виртуальности, поэтому и не хочу ухолить из комнаты, где только что была она... Больше я ничего не помню... Ни запаха, ни цвета, ни звуков... Только танец... Только механическая последовательность действий... И почти не осталось песка в моих ладонях... 

ГОРСТЬ СНЕГА. АНТЕЙ

В этот вечер мы обедали в форте, и комендант с гордостью показал нам свой сад. Из Франции, за четыре тысячи километров, ему прислали три ящика самой настоящей земли. На ней уже развернулись три зелёных листика, и мы легонько поглаживаем их пальцем, точно драгоценность. Капитан называет их «мой парк». И едва задует ветер пустыни, иссушающий всё своим дыханием, парк уносят в подвал.
Антуан де Сент‑Экзюпери. «Планета людей»

...Иногда мне хочется вернуться в Сентополис. Снова пройти по его улицам. Подняв глаза, смотреть на тонкие длинные шпили, венчающие периметры домов, на каменных горгулий над дверями. Хочется оставлять свою уродливую тень на стенах его зданий. Отражаться в витринах, расцвеченных неоном. Идти в толпе – и одновременно в одиночестве. Купить пакетик конфет и свернуть с сияющих главных улиц в маленькие переулки, где верхние этажи нависают гигантскими скалами, скрывая небо. Поймать в ладонь дуновение ветра. Смотреть из своего окна на море огней – холодных огней, не дающих тепла. Я люблю холод.
Но Сентополис больше не мой. Я могу вернуться, только это уже будет другой Сентополис – уютный и знакомый, как старые шлёпанцы. Тёплый и приятный на ощупь. Греющий ладони и закрывающий от ветра. Огоньки его больше не холодны: многие из них светят моим друзьям... 
Тайна города пропала, лишив меня роскоши быть наедине с собой. Прощай, Сентополис, в который я приехал четыре гола назад, незнакомый, таинственный Сентополис, покоривший меня своими улицами, снящийся оскалами окон, пронзающий сознание своими шпилями... 
Иногда я думаю, что зря обошёл весь Сентополис: если бы крутился в одном и том же районе, остальные казались бы мне сейчас неизвестными, загадочными. А так – исчезла иллюзия огромного мира вокруг, где легко затеряться, где можно слушать только себя, вообще ни о чём не думать, если от усталости каждая мысль кажется иззубренной и колючей... Ведь нельзя затеряться, когда всё вокруг знакомо, когда полис стал игрушечным городком на столе детской комнатки... 
Скажите мне, как спрятаться стоящему в свете прожекторов? Кто‑нибудь обязательно заметит исчезновение. 
Так и в жизни – не уйти от прожекторов человеческого внимания... Кто‑то по привычке идёт за советом, кто‑то спешит поделиться новостями, кому‑то просто требуется твоё ободряющее присутствие за спиной... 
У меня не отняли Сентополис – я его подарил. Берите, смотрите в волшебный глазок, берите, не стесняйтесь... У меня больше ничего нет... 
...//From: Antei
То: Miter
Subject: Response
Beginning of message:
"Здравствуй, Митер!
Получил от курьера твой диск с письмом и диск с подарком для Анри. Передаю его благодарность. Заочно, потому что он ещё не вернулся.
Дело в том, что он на днях поменял тело. Просто позвонил мне и сказал: «Антей, зайди сегодня часов эдак в 18, забери мою плату, я решил умереть...»
Его новое тело пока не видел, но скоро надеюсь лицезреть. Разумеется, сразу отпишу тебе подробности. До приезда курьера ещё семь дней, думаю, что как раз успею.
Хочешь спросить, с чего это ему взбрело в голову поменять тело?
Вспомни на досуге его любимую притчу о двух людях. Один пил, гулял, прожигал жизнь, а второй – следил за здоровьем и хранил его бережнее, чем хранят информацию харды от Terabyte. А через пять лет обоих сбила машина. Случайность из тех, какие постоянно происходят в нашем мире. Вот только перед смертью один наслаждался жизнью на полную катушку, а второй – наоборот.
Жить вредно, как говорит Анри, от этого умирают. Его самого машина не сбивала – просто ночью в подворотне над ним знатно поработала арматуринами компания каких‑то подростков. Конечно, никто из них живым не ушёл: Анри превосходно владеет своим Phoenix #32G, и каждый получил по пуле в голову. Headshot, как он выражается. Но ему успели перебить левую руку, серьёзно повредили черепную коробку и грудную клетку. Так что он, не соглашаясь на роль инвалида, решил умереть и поменять тело. И его имплантант отправился в Клан на переустановку. А я жду не дождусь, когда он придёт в новом физическом носителе – довольный и красивый. Скучно без него.
Теперь что касается меня. Недавно закончил обживать новое место обитания. Мой дом – один из лучших в Мидиаполисе, тридцатидвухэтажный монстр – белая башня с двумя подъездами. Квартира на семнадцатом этаже. От моих дверей до дверей Анри, который живёт в соседнем доме, ровно шесть минут ходу. Установил в своих трех комнатах электрообои, на которых можно менять рисунок через компьютер, подключаясь к небольшому разъёму в стене. Плакаты вешать не стал – зачем? Можно сделать всю комнату белой (кстати, смотрится просто замечательно: белые стены, пол, потолок), тогда она кажется огромной и холодной; а можно приказать ей стать непроницаемо чёрной, отгораживающей тебя от внешнего мира.
Сейчас сижу в удобном кресле в самой большой из моих комнат – светлой и чистой. Окна фирмы Apex имитируют солнечный свет за окном, поэтому нет надобности в лампе. У меня никогда не заходит солнце. За спиной у стены тихо бухает на стеклянном столе акустическая система от FG – ты знаешь, я неравнодушен к изделиям этой фирмы. Никто не может сделать звучание басов лучше, чем FG. Обычно либо они провалены, либо напоминают утробное гудение. A y FC басы тягучие, плотные... Так и хочется сказать «сочные», но надо следить за собой – я слишком часто использую это слово...
Итак, звучит что‑то из классики. Я готов молиться на того безымянного кланера, который во время Апокалипсиса вынес на своём жёстком диске гигабайты музыки. Несколько гигабайт – из того богатства, которое веками создавалось талантливейшими и чувствительнейшими людьми. Вечная слава ему, ведь классика – самая лучшая часть моей коллекции.
Нет, я не согласен, когда ты говоришь, что после Апокалипсиса не создано ничего хорошего: изюминки есть, но их мало... В общем, у меня есть диски и с современной музыкой.
Именно в тот момент, когда я пишу эти строки, играет Паганини, Sonatina in E minor. Ax, как я люблю эту композицию! Сначала одинокая скрипка звучит печально, словно тонкое лезвие синего пламени танцует на ветру. Но потом в самой себе она находит источник для смеха, и струны начинают обреченно смеяться. Так затянутый в чёрный шёлк мим с выбеленным лицом шутит над собой и над зрителями, шутит из последних сил, сжигая себя – чем шире улыбка, тем меньше видно, как дрожат от боли тонкие губы... Там‑та‑дам‑та‑там‑та‑там‑та‑там‑та‑дам...
Уже поздно, и я собираюсь прогуляться по городу. Надеваю свою старую добрую куртку из плотной кожи – мои вкусы не изменились. На голову – замшевый чёрный берет. Сейчас довольно холодно вечерами. Я обязательно расскажу тебе почему: это непосредственно связано со мной.
Сейчас спускаюсь вниз на шикарнейшем лифте. В нём потолок и стены из тёмных зеркал, сенсорные клавиши с зеленоватой подсветкой. Очень тихий, но быстрый ход. Совсем не возникает обычного при спуске ощущения, что желудок пытается вывалиться через рот...
Ты, кстати, наверное, удивлён, что я так многословен. Всё очень просто: я никуда не выхожу без портативного жёсткого диска с интерфейсом OED. (QED, по‑моему, пройденный этап. Скоро весь мир перейдёт на стандарт OED.) На этот винт я и надиктовываю мысленно тебе письмо. Могу даже сбрасывать звуки, которые проходят через мои барабанные перепонки в плату, а также всё, что вижу своими глазами. Однако не рассчитывай на аудио и видео: винт забит почти полностью всякой необходимой мне информацией и для записи видеофайла нужно стереть что‑нибудь. Не надейся на это. Максимум – несколько слайдов.
Ты интересуешься, чем я забил целый винт?
Во‑первых, он не такой уж и большой – чуть толще обычной авторучки, которую можно положить в карман. Пачка тончайших пластин, похожая на столбик монет, надёжно укрыта металлическим чёрным корпусом. За секрет принципа записи любой техник продаст душу.
Во‑вторых, тут вся моя коллекция аудиофайлов – я использую хард вместо плеера. Звук без всяких наушников проходит в мой мозг через беспроводной разъём имплантанта.
На винте хранится ещё куча всего полезного – ну, ты меня понимаешь: у каждого кланера имеется немало разных программ, без которых он ни шагу.
Когда я ехал в Мидиаполис, то по пути заглянул в Клан и сделал себе новую операцию. Мне полностью закрыли кожей имплантант – чтобы люди поменьше пугались, ведь даже из‑под длинных волос нет‑нет да и поблескивал металл. К тому же парикмахеры всегда проявляли нездоровое любопытство, и приходилось вечно сочинять байки про вставки в позвоночник после недавней тяжелейшей травмы... Контакты теперь выведены прямо к моим ногтям, отчего последние приобрели серый металлический цвет. Это не бросается в глаза – многие сейчас красят ногти гризом. К тому же в принципе серые ногти можно замаскировать накладками. Зато связь с беспроводными разъёмами стала гораздо лучше. Так что я доволен операцией и тебе тоже советую...
Выйдя из лифта, я встретил Алису. Представь себе организм ниже меня на голову, прямые золотые волосы до плеч (крашеные), никаких манер, на безупречное лицо натянута резиновая улыбка, в красивых серых глазах ни проблеска интеллекта... В общем, из тех, на кого приятно смотреть, особенно с выключенным звуком... Алиса – моя соседка, поэтому мы говорим друг другу «Привет!» и расходимся: она – в лифт, а я – в гараж.
Сегодня, как обычно, пройдусь по парку... Ах, да, ведь ты ещё не знаешь! Так вот – главной особенностью Мидиаполиса является то, что в нём организованы такие места, где можно просто побродить: осенний парк, лесная поляна, набережная и т.п. Для их создания муниципалитет привлёк огромные средства, зато теперь горожане могут снять стресс как бы «на природе».
Я предпочитаю прогулки по осеннему парку. Пересекать ровные, аккуратные аллеи, сбивать ногой рыжие листья, нагибаться, проходя под ветками, смотреть на огоньки окон, мерцающие из‑за деревьев, слушать стук космического метеорита, отсчитывающего оставшееся ему до смерти время, впитывать своим мозгом строго дозированные приятные ощущения, думать ни о чём... После десяти минут прогулки появится желание носиться по парку, сшибая ветки и заниматься акробатическими упражнениями на свежем воздухе. Но ещё через десять минут, если собрать волю в кулак и продолжить неторопливый шаг, придёт полное и безоговорочное разочарование в концепции здорового образа жизни, появятся неземное спокойствие и одухотворённость. Захочется заложить руки за спину, бубнить себе под нос нравоучения и чтоб шёл позади карлик с крючковатым носом, записывающий каждое твоё слово, как божественное откровение, изредка нисходящее на неразумных смертных...
Я достану из кармана леденец, осторожно разверну прозрачную обёртку, потом буду идти, легонько касаясь его языком и поражаясь необъяснимо нахлынувшей уверенности в том, что Жизнь всё‑таки не такая уж и плохая игра – надо лишь правильно создавать свой персонаж и умело настраивать программное обеспечение. Попросту говоря, софт привести в соответствие с хардом.
Какая разница, что вокруг полис, это гигантское существо, в котором мы подобны бактериям. Мы просто кишим в его теле, рождаемся и умираем, становясь перегноем времени.
Я пока сделаю паузу в письме: ничто не должно отвлекать меня от тихой прогулки. Из тысяч звуковых файлов я выберу один, наиболее подходящий под настроение – ненавижу рандомизатор, предпочитаю, чтобы как можно больше явлений в мире были предсказуемыми. В моих ушах опять звучит классика: вялое буханье барабанов, спокойная мелодия одинокой электрогитары, флегматичный голос певца... Я знаю: нехорошо называть классикой всё, что было до Апокалипсиса, но так уж принято. Музыка – вязкая, плавная, гармоничная, словно медленно слетающий на землю платок из фиолетовой прозрачной ткани, похожий на сплетённые вместе струйки газа.

...Hide inside, don't show your bitter tears, 
And dream of somewhere far away, far away from here... 

Эти прогулки подобны медитации. Очищение души, высшее блаженство и кристальное спокойствие. В парке сейчас никого нет – тем лучше: не терплю людей, когда не хочу их видеть. То есть почти всегда. Я эгоист – ты ведь знаешь это...
Пока машина едет прочь от парка, медленно продвигаясь среди бесконечного конвейера других, я позволю себе немного пофилософствовать... Итак, эгоизм. Это, IMO , главная движущая сила жизни. Он противоположен состраданию. Сострадание угнетает организм, а эгоизм поднимает тонус. Все мои поступки продиктованы эгоизмом. Приведу несколько простых примеров. Когда меня просят о помощи, я помогаю не потому, что хочу оказать услугу другому человеку, а потому что есть некоторые люди, которым приятно оказывать услуги, и я получаю удовольствие, помогая им. Я предпочитаю дарить подарки, а не получать их – только потому, что дарение доставляет большее наслаждение. В подземке я не сажусь, потому что обязательно появится кто‑то, кому следует уступить место. Мне противно сидеть, в то время когда мучается женщина или старик. Я не пройду мимо человека, на которого в переулке напали бандиты – потому что мне лучше получить чужую пулю, чем уйти, подняв воротник куртки, и помнить о том, кому я отказал в помощи... Всё завязано на личное удовольствие человека – такова моя философия.
Кстати, уместна и изнанка вопроса. Принято считать, что когда обычный человек встаёт на защиту избиваемого, то это поступок более великий, чем если то же самое делает кланер. Отчасти нельзя не признать справедливость такого утверждения. Обычный человек рискует своим единственным телом и своей единственной жизнью, а для кланера смерть – лишь незапланированная перезагрузка, временное недоразумение. Имплантант отобрал у нас право на самопожертвование. И это единственное, в чём я должен признать превосходство людей. Правда, проявляется оно крайне редко. Действует психологический эффект понимания необратимости собственной смерти, заставляющий нормального человека слишком сильно ценить жизнь. Никто, к примеру, не вмешался в драку, когда избивали Анри... Кланеры же, зная, что со смертью теряют лишь свой физический носитель, гораздо больше склонны к самоотверженным поступкам. Конечно, бывают и исключения – в виде людей‑альтруистов или кланеров, которые ведут себя, как обычные смертные. Но в основном схема работает безотказно... В отличие о тебя, Митер, я не склонен винить тех, кто, услышав выстрелы, ускоряет шаг и уходит прочь. Даже если пули направлены в меня... Того же обычного человека часто ждёт семья, у него есть близкие люди, которым причинит страдание его смерть, и потому он не вправе распоряжаться своей жизнью.
Крайняя степень эгоизма: вообще не терплю помощников. Предпочитаю справляться с неприятностями один. Я самоуверен, как ты прекрасно знаешь, и ношу с собой только Holtzer&Shultz #321 – такой же, как у тебя. Тринадцати FMJ патронов в обойме и трёх запасных обойм на поясе мне достаточно, чтобы чувствовать себя уверенно. Лишь если я точно знаю, что намечается перестрелка, беру Abuser. И не говори мне про его сильную отдачу – просто не надо по‑пижонски выворачивать руки в плоскость, параллельную земле. В таком положении, конечно, кистевые суставы выворачивает. Ну скажи, Митер, чем тебе не нравится Abuser? Тридцать пять пуль в обойме, 7‑й калибр, скорость стрельбы – 7 выстрелов в секунду, мощность – просто ужасающая. В недавней перестрелке мои парные Abuser'ы легко порвали на консервы пятерых Бионов, а я не получил ни царапины.
Кстати, о Бионах и других Кланах. Здесь, в Мидиаполисе, все старательно маскируются. Мы не знаем никого из враждебных Кланов, а когда неожиданно встречаемся, то знакомство длится столько, сколько надо мгновений, чтобы достать пистолет и надавить на курок.
Недавно мы с Анри были в гостях у двух хороших людей, которые оказались Бионами. Они нас раскусили раньше, и вся пища была отравлена. Мы же опознали их лишь во время разговора за ужином и пристрелили обоих. Одно слово – ламеры, то есть неудачники и глупцы, не желающие учиться на собственных ошибках. Вернувшись домой, по моему предложению провели проверку: ведь Бионы обожают яды, они просто помешаны на них. Нас отравили куандо – ядом, безвредным для самих Бионов. Он выжидает часами, словно хищник, ничем себя не выдавая, а потом убивает почти мгновенно.
Есть у него одна особенность, которая пришлась мне по душе. Запросив базу данных о противоядии, я с радостью узнал, что он рассасывается на бегу. Поэтому отправился в пробежку по полису.
А Анри выбрал пачку сильнодействующего лекарства с побочным эффектом слабительного и не вылезал из клозета все три часа до моего возвращения. Он сидел там весь зелёный, с полупустой пятилитровой пластиковой банкой воды, уже третьей по счёту... Я прибежал выжатый, как лимон, красный и сопящий после долгого бега... Мы излечились оба, но, согласись, философский подход был совершенно различным.
Ты не можешь представить, какой приток адреналина мы испытали сначала, когда ноут обработал результаты тестов и выдал диагноз. И потом, когда он искал противоядие, анализируя химический состав отравы: вполне можно было наткнуться на строчку «No info found» – как на некролог и надгробие одновременно. Проклятые Бионы научились делать яды, повреждающие имплантант, тем самым отказывая нам в надежде на возрождение. Не знаю, какие химические процессы тут задействованы, но у отравившегося вся плата коррозируется до такого состояния, при котором информацию восстановить практически невозможно. Единственный выход – дать физическому носителю команду на смерть немедленно, пока процесс в самом начале. При этом кто‑нибудь другой должен быстро достать плату из головы – иначе яд продолжит действие и в мёртвом теле. Нас с Анри было двое, никто приехать не успевал, поэтому спастись мог только один из нас – если бы яд был неизлечим. Смертник бы вынул плату из головы друга, а вот его имплантант ожидало полное уничтожение.
Так вот, когда я отвернулся от монитора, найдя противоядие, успел краем глаза заметить, как Анри, стоявший за моей спиной, убрал пистолет во внутреннюю кобуру. Видимо он, зная, что я не соглашусь спастись ценой его жизни, решил безо всяких споров убить меня, чтобы достать мою плату и погибнуть. Он был готов к абсолютной смерти. Безоговорочной. К растворению в вечности. Когда жёсткий диск не только форматируют, а ещё и проходятся по нему напильником. Методично, не спеша, чтобы не оставить ни миллиметра неповреждённой поверхности, исключая любые попытки восстановления даже толики информации.
Имплантант даровал нам возможность новой жизни, мы свыклись с мыслью, что в любой момент способны начать всё сначала. А Бионы нанесли коварный удар по этой иллюзии. И выяснилось, что мы боимся абсолютной смерти больше обычного человека, на которого никогда не дышала искрящимся паром вечная жизнь... Или, всё же, не боимся?..
Ты, наверно, не веришь в поступок Анри, но я, разбираясь в людях лучше тебя, могу сказать: заранее был уверен в его реакции. И пока ноут искал противоядие, думал: успею ли выхватить свой пистолет и выстрелить первым?.. Как в тех дуэлях, когда двое стоят друг против друга, а стволы упираются в их лбы...
Наша вечная жизнь – это существование без зависимости от наших тел, которые мы низвели до уровня простых физических носителей, легко заменимых и потому ценимых не больше любимой куртки, с которой свыкся за много лет. Вечный respawn, перезагрузка в игре, после которой можно снова бежать по уровням, преодолевая знакомые опасности...
Кто‑то не поймёт нас. Кто‑то посмеётся над ТАКОЙ жизнью...
Что ж, не у всех есть достаточно силы воли, чтобы видеть, как стареют любимые и друзья, как вчера еще сильные юнцы сегодня шамкают беззубыми челюстями и не могут разогнуть спины, а свежие, как роса, девушки неотвратимо превращаются в морщинистых старух. О, они бы ненавидели нас, если б знали, что глазами нового знакомого на них смотрят годы обшей жизни, общего счастья, общего горя... Ведь только мы можем сойти с поезда и посмотреть вслед вагонам, несущимся к пропасти... Да, это повод ненавидеть нас, но они не знают всей правды.
Нас не за что ненавидеть. Мы – Нейроманты. На наших губах – усмешка, как разряд электричества. В наших глазах – низвергающиеся в вечность воспоминания, преобразованные в цифры. В наших ладонях – тепло сгорающих предохранителей. Нам подвластна Виртуальность – мы Её короли, Её пророки, Её слуги, Её мученики. Мы учимся воспринимать Информацию в чистом виде, не обманываясь формой.
Сколько раз, случайно знакомясь с хорошим человеком в Сети, я легонько касался его компьютера, выясняя сведения о пользователе. Тем, кто прикрывал меня в игре от чужой стрелы своей грудью, бывало и 12 и 50 лет; той, кто нежными словами прогонял депрессию и ослаблял боль в сердце, – и 16 и 40... Теперь в Сети я никогда не задаюсь вопросом, кто мой собеседник или собрат по оружию. Вот только мозг продолжает автоматически анализировать слова и поступки, чтобы с уверенностью судить об истинной сущности человека.
Обычные люди пытаются выглядеть как можно лучше. Они переживают из‑за каждой морщины, потому что не любят своих лиц...
А нам всё равно, каков физический носитель. Он может быть нечеловечески прекрасен – или по‑человечески безобразен. Дело‑то вовсе не в этом. Тут, в Сети, человека оценивают не по внешности, а по его делам и словам. По взглядам на жизнь и культуре.
В старости тоже нет ничего неприятного – у каждого ведь была мать, и её ладони с возрастом не теряли тепла...
Да, красивая теория... В Клане она стала канонической. Пусть. Но принять её безоговорочно я не в силах. Еретик? Возможно. Ничего не могу с собой поделать, но мне не нравятся определённые люди именно за их физические носители. Подожди, не ругай меня. Я всё объясню.
Внутренняя сущность человека всегда оставляет отпечаток на его внешности. Если ты ламер внутри, то ламер и снаружи. Так коротко выражается Анри. Поясняю: если человек неаккуратен, склонен к нечистоплотности, то его внешний облик уж никак не будет сиять и радовать глаз. Главное – не одежда, а как её носят... Чёрт, опять цитата из Анри. Если человек груб и необразован, он никогда не будет выглядеть аристократичным и утончённым. И я признаю за собой право не любить тех, чей запах мне не нравится, кто носит одежду в грязных пятнах, у кого грязные уши, кто громко чавкает за столом и зевает, не прикрывая рот рукой... Может, я слишком чистоплотный. Может, это врождённая психическая болезнь. Но я не терплю неаккуратных, грязных людей. Достаточно ноздрям моего аристократического носа уловить хотя бы малейший неприятный запах, как ноги сами начинают передвигать меня куда‑нибудь подальше от его источника. Помятые воротники, залоснившиеся рукава, давно не чищенные ботинки, перхоть на спине... Это нечто земное, обыденное и естественное. Что ж, тогда пусть меня осудят за презрение к таким людям, пусть припомнят старинную фразу – кто сам без греха... Мне всё равно.
Какое дело мне до того, что у человека на душе, здоров он или болен? Держи фасон, другие должны видеть тебя цветущим, спокойным и уверенным. Улыбайся, чтобы скрыть дрожь губ, прячь за спину дёргающиеся пальцы, бери бокал левой рукой, если правая синеет от боли... Ненавижу людей, которые всем рассказывают о своих болезнях и болячках. Мне неприятны те, кто говорит о своих проблемах каждому встречному. Вообще, утончённость и аристократичность – вот только где их найти в современном обществе? – привлекают меня больше, чем открытость и прямота. Холодный, вежливый кивок мне приятнее нежного пожатия потной руки. (Ведь ты заметил, Митер, что я никогда не здороваюсь за руку со своими друзьями? Словно никогда с ними не расстаюсь. Так что очень просто, зная этот секрет, понять, кто мои настоящие друзья.)
Может, просто я сам скрытен по натуре? Ну и не приставайте ко мне со слюнявыми объятиями и разговорами по душам...
Пора сделать перерыв в записях – моя машина почти доехала до дома. Сейчас я поднимусь к себе, переоденусь и захвачу несколько необходимых вещей. Потом проеду пару улиц – до следующей остановки в этот вечер. Я расскажу тебе о ней, когда вернусь обратно домой. Скорее всего, правда, это произойдёт только утром. Итак, винт ложится на мой стол рядом с ноутом – сегодня больше не хочется ничего писать...
...На часах 10 утра. Меня разбудило утреннее солнце в 8 часов: окна имитируют солнечный свет, хотя в полисе всегда сумерки. Вот только когда окна включены, улицу не видишь: они отражают всё, словно зеркала. Впрочем, у меня нет никакого желания смотреть на пейзаж за окном: высокие коробки домов – сталепластик и стекло – расцвеченные огнями любых цветов. Если символом Сентополиса можно считать огромные шпили с подсветкой, то символом Мидиаполиса является витой металл.
Я уже умылся, почистил зубы, побрился, позавтракал. Еду покупаю внизу. На первом этаже есть магазин и ресторан. Никаких полуфабрикатов, только продукты класса А. Мой дом, как видишь, хорошо приспособлен к безвылазной жизни. Теперь сижу перед ноутом. Сначала партия в шахматы. Уровень компьютерного игрока, как всегда, выставил немного выше своего...
...В последний раз оглядываю стройные ряды своего воинства. Скоро этим безупречным порядкам предстоит смешаться в горниле битвы с извечным противником, который замер на другой стороне поля в не менее красивом ожидании.

Пора. 
Повинуясь моему жесту, молодой воин в лёгком белом доспехе делает два шага вперёд и замирает на чёрной клетке 64. Молчание. Я всматриваюсь в лицо чужого короля, пытаясь угадать ответ. Насколько я знаю его характер, можно предположить ход конём. Так и есть: чёрный рыцарь на правом фланге оживает и занимает клетку f 6. Индийская защита. Отлично, я принимаю бой: ещё один пехотинец выходит и становится слева от первого. Враг отвечает пешкой на е6. Мой конь на f 3, его пешка на b 6 – всё интереснее и напряжённее картина. 
Больше всего меня тревожит чёрная королева, пока ещё не двигавшаяся с места, молча следящая за мной из‑под длинных ресниц. Она – воплощение элегантности и изящества: тонкая, гибкая, обманчиво невинная. Однако я знаю, чем может грозить даже лёгкий жест её нежной руки, затянутой в чёрную перчатку. 
Пешки, офицеры, рыцари усложняют манёвры. Проходит большая часть партии, но на доске всё ещё много фигур – мы разменяли только две пешки. И вот чёрная королева делает шаг вперёд – короткий шаг на с7 – добавляя последнюю песчинку на весы, уравнивающие наши силы в борьбе за с5. Ещё через несколько ходов я начинаю расплачиваться за слишком агрессивные броски своих пешек: чёрные планомерно вторгаются на мою территорию и начинают массированную атаку. Мне остаётся только аплодировать чёрной королеве. Она сделала свой шаг именно тогда, когда это было нужно, и теперь может с лёгкой улыбкой смотреть на моё близящееся поражение. 
Не всё ещё потеряно! Атака проведена чисто, но у меня всё равно сильная позиция. 
Моя королева стоит в резерве. Я не смотрю на неё – она слишком прекрасна, и я боюсь, что не найду в себе решимости, когда надо будет ею пожертвовать. 
А чёрная королева грациозно идёт вперёд и останавливается рядом с моей одинокой пешкой на d 5, за которую сейчас идёт борьба. Больше я ничем не могу ей помочь, и вскоре мой последний форпост повержен. Я пересчитываю воинов – своих и чужих: у меня не хватает рыцаря и трёх пешек, у противника – офицера и двух пешек. 
Ещё пара искусных комбинаций – и к списку моих потерь присоединяются два офицера, рыцарь и пешка, а враг недосчитывается двух рыцарей и ладьи. Последнего чёрного рыцаря я добиваю лично, снося ему верхнюю половину туловища. Обрубки падают на поле и вскоре исчезают, оставив лишь несколько капель крови пол моими ногами. 
Взгляд на чёрную королеву: она крутит в тонких пальцах локон своих чёрных волос, а на губах её играет загадочная улыбка. Узкий носок блестящего сапожка отбивает странный ритм. Кажется, я знаю эту песню... 
Чёрная ладья перекрывает линию c 1‑ c 8 , соблюдая главное правило шахмат: прежде чем стегать кнутом, врага надо связать. Чёрный офицер неспешно идёт к клетке f 3, останавливается, надменно вскинув голову и опираясь на украшенный сапфирами эфес тяжёлой шпаги. Моей королеве ничего больше не остаётся, как только ответить на вызов. Она поднимает руки, звонко смеётся и медленно идёт к f 3, где тут же падает охваченный пламенем офицер. 
Чёрная королева хмурит брови, громко щёлкает пальцами – клетку f5, на которой стояла моя несчастная пешка, окутывают клубы чёрного дыма, а когда они рассеиваются, то клетка пуста, и чёрная королева может свободно её занять. Теперь у чёрных на три пешки больше. Обмен ладьями, и я могу спокойно осмотреть поле боя. Мои три последние пешки стоят на а4, c 3 и b2. Я на e 1, моя королева на f 3. Всё. Пять чёрных пешек стоят на a 6 , b6, с4, d 6, g 6 и f7. Чёрный король радостно потирает руки на g 8, a чёрная королева гипнотизирует меня своим взглядом с g 5. Мне осталось пять, от силы шесть ходов. Смотрите все, как отчаянно будет сражаться обречённый на смерть, чтобы в конце концов быть награждённым улыбкой чёрной королевы и милосердным ударом в сердце. 
Королева идёт на g 1 – в её глазах пляшут злые огоньки, а волосы похожи на тонких ядовитых змей. Я отступаю на d 2, она продолжает преследование, попутно уничтожая мою пешку на h 2. Я отхожу на c1, королева занимает е5. Я двигаюсь на b2, чёрный король делает шаг вперёд. Моя королева встаёт на f 2, угрожая чёрной пешке. Та в ответ нападает на мою. Белая королева встаёт на освободившуюся клетку b6 – стройная, с горло поднятой головой. Как прекрасен белый атлас её рубашки с широкими рукавами среди воронёных доспехов вражеских воинов! Падает моя пешка на а4, в ответ погибает чёрная пешка на a6. 
И – дуновением ветерка над крышами домов – чёрная королева занимает поле е2. Улыбается, скрещивает руки на груди, снова притопывает сапожком. 
Конец, моя судьба решена, и что бы я ни делал, это приведёт к мату. Сначала будет обмен королевами, потом чёрные пешки дойдут до конца поля и игра закончится. 
Ладно, завтра будет новый бой... 

...Что ж, в следующий раз я снова попытаюсь выиграть у заведомо сильнейшего противника. А пока можно полазить по Сети – просто так, без цели. И одновременно продолжить письмо.
Итак, вчера я заехал домой, переоделся и оставил OED‑диск на столе рядом с ноутом. Свою машину, в которой езжу по полису, я держу в подземном гараже – не удивляйся и помни, что дом у меня в хорошем районе. Рядом с дежурной стоит моя вторая машина – матово‑серого цвета Rondo Extremo, полноприводная двухместная зверюга, на которой я рассекаю между полисами. Ах, да, ты же не понимаешь, какая радость иметь машину в загруженном транспортом полисе, если можно попасть в любую точку подземкой. Прости – не люблю ездить в метро и толкаться среди людей. Лучше в одиночестве потрачу на своей машине лишние двадцать минут, чем доеду быстрее, но в толпе.
Однако в этот вечер я покинул свою машину – лазурного цвета заднеприводную Ghyula 546. Это замечательная тачка для тех, кто не выезжает из полиса, имея для загородных поездок отдельный автомобиль. В неё поэтому не устанавливают фильтры и воздухоочистители: в полисе атмосфера вполне пригодна для дыхания. Я заказал себе модифицированный вариант – бронированные корпус и стёкла, так что когда я попадаю в аварии – дураков на дорогах много – то обычно машина получает лишь пару царапин.
В этот раз я не воспользовался ею, потому что идти мне было минут десять. Люблю, знаешь ли, прогулки в полном одиночестве по ночному полису. Выпускать облачко пара изо рта, чувствовать падающие на ресницы снежинки... Именно так, у нас в Мидиаполисе с недавнего времени идёт замечательный снег, а температура на ночь падает до минус 5. Это моя заслуга перед городом, и я тебе сейчас расскажу, как всё происходило.
Как ты знаешь, я зарабатываю тем, что создаю виртуальные миры. Комнаты для чата, пространства для игровых серверов, места для отдыха и релаксации и т.п. Один из моих миров – если помнишь, мой самый любимый – ледяная пустыня с чёрным небом над головой, усеянном серебряными шляпками звёздных гвоздиков. Кто‑то из администрации полиса заинтересовался им. Ведь сейчас в нашем распоряжении только искусственный снег, который используется в хозяйственных или медицинских целях. Этому человеку пришла на ум идея, и он попросил меня рассказать ему о снеге подробнее.
Да, я многое мог бы ему поведать – про скрип снега под сапогами, про колючее зимнее дыхание, про метель, швыряющую в лицо осколки льда, про иней на стёклах, про руку, примерзающую к металлу... Но ему надо было совсем другое,.. Теперь к ночи температуру в полисе снижают и выпускают снег. Под куполом защитного энергоэкрана он еще белый, но, спускаясь на жестокую землю, сереет... Серый снег серого полиса... Просто он очищает атмосферу, впитывает вредные вещества и снижает радиацию. Он опускается на улицы и дома серым пеплом, который исчезает к утру... Что ж, если нет настоящего, сгодится и серый. По крайней мере, мне подарили трепетно‑холодный Мидиаполис – невыносимо‑приятный, снежный Мидиаполис, обрастающий кристаллами льда, похожий на хрустальный шар Мидиаполис.
Спасибо.
Всегда любил прохладу. В своих комнатах я специально настраиваю тепловой режим так, чтобы с утра было холодно, и лишь потом комната прогревалась, но несильно: Анри, когда заходит ко мне в гости с большими бутылками газировки, всегда ёжится и смотрит сочувствующе на весёлого меня, встречающего его в шортах и летней майке...
Но это в скобках. Я остановился на том, что шёл, сметая снежинки, по знакомому маршруту, хотя хожу в это место не особо часто. Просто практически всё, что мне надо, расположено в моём районе. До той же администрации города всего пятнадцать минут ходу. Здесь стоят самые престижные дома. Ни грамма бетона, ничего серого или коричневого: в моде разноцветные стёкла, прозрачные, если смотришь из квартиры, небольшие огоньки по контуру здания, чёрный мрамор с белыми узорами, гладкий пластик, минимум украшений... Да, тут чувствуешь себя как будто в другом городе – по сравнению с менее престижными районами. Это не Сентополис, где на каждый дом норовят поставить островерхую башенку и прилепить над дверью каменную горгулью.
Здание, к которому я сейчас направляюсь, уходит в небо на пятьдесят этажей. Оно похоже на детский конструктор: пять кубиков – первый этаж, четыре – второй... самый верхний этаж – один кубик. Будто ставили коробки одна на другую – маленькие набольшие. Дом переливается бирюзой, блестит лазурью, сверкает ультрамарином. Благодаря контурным огням видишь всё здание целиком. Огоньки верхних этажей сливаются, поэтому кажется, что над домом зависла маленькая персональная россыпь звёзд.
Вот и подъезд. Небольшой коридор, где дует приятный после улицы тёплый ветер, потом роскошный вестибюль, откуда возносятся вверх более десятка лифтов. Мне – на 40 этаж, расположенный в предпоследнем элементе структуры. Над ним – десять маленьких этажей «стакана». Две минуты – и я выхожу из лифта. Вставляю в щель замка кодовую карточку, за дверью начинает играть мелодия, оповещая всех о том, кто пришёл. У каждого – своя мелодия. В прихожей я снимаю плащ, кладу на полку пару перчаток из черной мягчайшей кожи, смотрюсь в зеркало, поправляя причёску. Я сегодня в шикарном чёрном костюме. Как гласит старая истина, человек во всём чёрном всегда кажется чуточку круче, чем есть на самом деле... Не люблю галстуки и рубашки – хотя некоторые в них смотрятся просто замечательно. Я предпочитаю что‑нибудь тонкое, с воротом «под горло»... Кобура с H&S – на ремне с правой стороны. Она здесь никого не удивит. Я обычно вешаю кобуру справа, если её невозможно спрятать: пусть никто не знает, что я левша. Чем меньше о тебе сведений у окружающих, тем свободнее дышишь.
Меня встречают – это Алина, хозяйка заведения. Вспомни Алису, прибавь три сантиметра роста, перекрась волосы в чёрный цвет, добавь немного великолепных манер – и ты получишь портрет леди Мины. Кожаная жилетка со шнуровкой на груди, шёлковая рубашка с широкими рукавами, переходящими в узкие манжеты, так что шёлк струится при каждом движении, – она, как всегда, элегантна и безупречна.
Легонько касаясь рукой моего плеча, хозяйка ведёт меня в главную залу. В воздухе витает тонкий аромат её духов, распространяющийся примерно на метр вокруг. Или же это моё подсознание настолько привыкло генерировать запахи виртуальности, что занимается этим и в реальной обстановке, ассоциируя каждый зрительный образ с определённой гаммой чувств?
Я всё же должен рассказать тебе поподробнее об этом месте. Я прихожу сюда раз в три дня, хотя некоторые бывают здесь каждый день. Тут собирается элита Мидиаполиса – ключевые фигуры политики, культуры и коммерции. Непринужденно и легко можно выйти на нужного человека, узнать последние новости, поговорить и отужинать в приятной компании. Теперь понимаешь, Митер, зачем я сюда хожу?.. Кстати, «снежный» человек из администрации полиса нашёл меня именно через дом Алины. Вообще, здесь я часто знакомлюсь с клиентами, обсуждаю детали заказов, передаю диски с выполненной работой.
Я отличный актёр, ты знаешь. Здесь я играю роль весёлого человека, вечно улыбающегося, готового пошутить и ободрить, человека настолько беспечного, что никто даже не поверит в чёрную тень, закрывающую его сердце своими крыльями. Это так легко – казаться весёлым... К тому же, кто станет опасаться рассеянного, беззаботного человека, который никому не скажет дурного слова? Таким доверяют... Кто догадается, что на самом деле я анализирую каждую фразу разговора и потому знаю о других всё?
Естественно, здесь никто ничего не знает о кланах. Пару раз лишь мне довелось встретить тут других кланеров: один раз Биона – его я уложил потом на улице одним выстрелом в затылок, второй раз Хранителя – с ним мы хорошо побеседовали и теперь регулярно видимся, при встрече искренне приветствуя друг друга.
Хранителя зовут Эдгар Ален, ему недавно стукнуло 50, и седина начала покрывать его короткие чёрные волосы. Он всегда учтив и вежлив, в руках – трость из чёрного дерева с серебряными кольцами и набалдашником. Наверное, из всех присутствующих лишь я знаю, что в ней скрывается превосходно сбалансированный смертоносный клинок, а в обшитом парчой рукаве спрятан самострел, заряженный отравленной стрелкой. Единственное, что мне не совсем нравится в этом человеке, – это его лакированные чёрные туфли с блестящими пряжками из тускло‑белого металла. Что касается остального – манер, голоса, жестов, мимики лица, вкуса в одежде – я не имею никаких претензий. Хранители всегда мне импонировали своей аристократичностью. Они – самые тонкие ценители искусства, настоящие эстеты, действительно хорошо разбирающиеся в живописи, музыке, архитектуре. Помнится, мы с Эдгаром как‑то битый час проговорили о новом здании финансовой компании.
После нашего объединения с Пауками привычная пентаграмма разбилась. Четырёхлучевая звезда не состоялась: с Бионами у нас началась кровавая война, а Оружейники и Хранители следят за новым Кланом с великой опаской. Баланс нарушен, будущее не ясно... Теперь забыт обычай представления новичков остальным кланам. Все и стараются скрыться друг от друга. Вот только рано или поздно каждого можно раскусить.
Нас, Виртуалов (я никогда себя так не назову – был и останусь Нейромантом; это пусть подрастающая молодёжь забудет о том, что в прошлом существовали рядом Кланы Пауков и Нейромантов), обычно узнают по маниакальной страсти к компьютерам и электронике. Отдельные счастливчики замечают плату на затылке.
Хранителей можно вычислить по ненависти к любым проявлениям технического прогресса, по страсти к предметам искусства, по утонченности манер и безупречной речи: в наше время редко встретишь человека, говорящего, как в пыльном 20‑м или заплесневевшем 19‑м веках.
С Бионами всё понятно – задвинуты на своём здоровье до умопомрачения, из‑за широких плеч в двери с трудом пролезают, имеют мозг на уровне инфузории.
Оружейников раскусить сложнее всего. Знания в области техники легко скрыть, а великолепные образцы оружия видишь только во время перестрелки, после которой мало кто из их врагов остается в живых...
Однако вернёмся к моменту моего появления в зале. Но сначала несколько слов о... Впрочем, никогда не умел подробно описывать помещения и не стану этого делать. Схематично: есть одна главная комната – около 50 метров площадью, есть помещения поменьше – в них очень хорошо вести конфиденциальные переговоры. Здесь не тепло и не холодно – просто спокойно. Иногда возникает чувство, что стены впитывают звуки, снимая резкость обертонов, но слышимость прекрасная. При этом не давит на уши многоголосый шелест, приходит спокойствие, расслабленность.
Всё, хватит. Лучше расскажу немного о тех, кто меня встретил в главной комнате. Конечно, благодаря тренировкам в Клане я легко запоминаю все мелочи – вплоть до фирмы ботинок каждого посетителя, но писать об этом скучно. Я больше люблю передавать свои ощущения от обстановки и людей. На это и сделаю упор.
Первым был Эдгар. Он удобно расположился в пурпурном кресле в углу. Одну руку, как всегда, держал на набалдашнике своей трости; во второй руке дымилась сигара, пепел которой он аккуратно стряхивал в пепельницу, стоявшую рядом на стеклянном столике. Напротив, в таких же точно креслах, устроились два его собеседника: Джорган и Фиона – без тросточек и сигар.
Джорган – маленький, коренастый, с коротко стриженными белокурыми волосами, смешными глазами навыкате и небольшим тонкогубым ртом. В своём вечернем костюме он выглядел нелепо. Скорее его можно представить в махровом халате перед телевизором. И уж никто бы не поверил, что он – брат Ренальдо Нортона, владельца сети магазинов модной одежды. Джорган говорит плохо, обрывками, постоянно пытаясь выразить больше, чем может его неповоротливый язык. В принципе он неплохой человек и вызывает не очень большое раздражение.
Фиона – с изящным кукольным личиком, подвижная и непосредственная. Она обычно одевается во всё светлое, коротко стрижёт льняные волосы, не использует косметику (терпкий запах, витавший в воздухе, был запахом Джоргана, пользующегося отвратительными дезодорантами). В разговоре о ней очень сложно удержаться от слов «милая» и «добрая», потому что они лучше всего её характеризуют. Встречаются иногда такие существа, которых нельзя назвать красивыми – просто милые и приятные. Она смотрит на всех, весело приподнимая подбородок – как могла бы смотреть на солнце, если б его было видно в наше время. Непослушные прядки волос падают ей на лоб, словно весёлые лучики, не доставая до очень прохладных серых глаз. Фиона... Само имя – как случайно задетая струна, как капля, стекаюшая по хрусталю, как... Но это я отвлёкся.
Увидев меня, Эдгар поднял в аристократическом приветственном жесте руку с сигарой:
– Que encuentro, amigo mio! Ojala sera eterno la luz de las constellaciones, que hon cruzado las espadas de nuestros destines otra vez este dia!
Да уж, поприветствовал: какое, понимаете ли, счастье, что вновь скрестились клинки наших судеб... Я процитировал очень грубо, не обижайся на возможные ошибки... Здесь язык его клана не вызывает недоумения: элита общества говорит на наречиях своих предков, а не на мусорной смеси улиц. Согласно этикету должно отвечать на том языке, на котором к тебе обращаются. Но я перехожу на общепринятый – чтобы Фиона тоже могла понять:
– Я тоже этому рад. Как дела? Всё в порядке? Ничто не омрачает жизни?
Фиона вскочила с кресла и легко подбежала ко мне: я обещал принести ей диск с маленьким виртуальным мирком собственного изготовления – он называется «Весенний садик». Я заслужил немного благодарности и чудесную улыбку – вирус меня побери, не могу разобрать: то ли это радость от подарка, то ли от моего прихода? Фиона действительно очень милая и приятная, а её улыбка – не маска, в отличие от моей. Она не знает моего истинного лица, я его и не покажу: незачем травмировать наивное сознание – чистое, словно хрустящий крахмалом платочек...
В комнате находился и Альф Мерило – неизвестно чем занимающийся молодой бизнесмен. Ох, как же он мне неприятен! Всегда держит нос в направлении модных поветрий. Стоит кому‑нибудь сделать стильную причёску, начать использовать оригинальный одеколон, надеть ботинки нового дизайна, костюм нового покроя – Альф раздобудет себе то же самое на следующий день. В разговоре он предпочитает молчать, поблескивая белесыми глазами, или важно излагает то, что сам узнал только сегодня от кого‑то.
Стоило мне появиться, Альф подошёл пожать мою руку. Есть у него такая вредная привычка. Он ещё бросил вызубренную им замысловатую фразу, кажется: «Welcome, Antey, let me greet you cheerfully, for long has been your absence and thou art e'en as just a man as e'er my conversation coped withal!»
На это я ему, насколько помню, ответил грубо и резко, цитатой из того же источника: «Thou pray'st not well. I prithee take your fingers from my throat, for though I am not splenitive and rash, yet have I in me something dangerous, which let my wiseness fear; hold off thy hand!» 

Он, могу тебя уверить, Митер, не понял и половины из сказанного мной, но многозначительно ухмыльнулся и отошёл к другой компании, где обсуждали последние выборы в администрацию полиса. Держу пари, он даже не догадывается, из какого великого произведения эти строки. Каков невежда!
Именами остальных организмов, бывших в тот вечер в гостях у Алины, я твой мозг засорять не буду. Исключительно из любви к описательно‑психологическим упражнениям отмечу ещё двух неразлучных друзей. Один – высокий и худой. Он любит заматывать шею шарфом, потому что у него постоянно болит горло – или он просто думает, что болит. Его драматический шёпот и лёгкое покашливание хорошо сочетаются с редкими фразами его друга, который всегда носит чёрную одежду с высоким воротником, поверх которой бросает презрительные взгляды. Он плохо следит за своей внешностью, ботинки у него почти никогда не бывают чистыми, а одежда частенько порядком измята. Но говорит он иногда дельные веши, поэтому его не грех и выслушать.
Да, чуть не пропустил ещё одну занимательную парочку. Это политики. В углу у окна они о чём‑то беседовали вполголоса, поглядывая на остальных присутствующих только тогда, когда наполняли свои бокалы изумрудным ликёром из плоской бутылочки толстого стекла. Один – с тонкими чёрными усиками и острым подбородком – заместитель Управляющего по экономике в администрации полиса. Второй – белолицый и высокий – его начальник.
Вокруг Алины собралась целая толпа восторженных людей, которые что‑то наперебой рассказывали ей. Но когда говорить начинала она, остальные тут же замолкали. Каждое слово, вылетающее из её тонко очерченных губ, лично мне почему‑то напоминает птицу, перед полётом расправляющую крылья. Может быть, поэтому окружающие готовы часами слушать её. Даже я вынужден признать, что речь у нашей хозяйки хорошо поставлена – плавная, чистая, образная и интересная. К тому же Алина обладает обширным словарным запасом, что является редкостью в наше время. При всём том она не любит болтать впустую, но чётко придерживается темы.
Поймав мой взгляд, она улыбнулась мне, «кивнув головой столь искусно, что каждый присутствующий подумал, что её улыбка предназначалась именно ему».
Она договорила то, что хотела сказать, и слушатели возобновили словесные упражнения, перебивая друг друга в борьбе за её внимание. Одна дама в длинном алом платье громко вещала о каком‑то ресторане, недавно открывшемся в полисе. Как я понял из обрывков долетевших до меня фраз, владелец нанял для оформления кучу дизайнеров и не прогадал, обустроив своё заведение в самом модном стиле... Слушать это дальше было выше моих сил, и я вернулся к Эдгару и Фионе.
Были вчера и новые лица, которых я здесь ещё не видел: печальная девушка, в одиночестве пившая кофе за столиком в углу; господин со шляпой в руках, с белоснежными манжетами и улыбкой, а также в блестящих ботинках – больше о нём ничего не запомнилось:
Мы с Эдгаром и Фионой чудесно поговорили, попивая коричневую руалу с кубиками льда, вокруг которых весело бежали пузырьки газа. Судачили о сущих пустяках: о волне преступности в полисе, о повышающихся тарифах на доступ в Сеть, об интересных сайтах, на которые нам посчастливилось наткнуться, о новых материалах, из которых шьет одежду Джакомо Коэмпо, недавно показывавший свою коллекцию, о сером снеге на улицах, о неудобных воротниках, предписанных теперешней модой...
Джорган смотрел на нас детскими смешными глазами, иногда в забывчивости открывал рот и переводил взгляд с одного на другого...
Вот так я иногда провожу свои вечера. Совершенно не напрягая серое вещество, заботясь только о том, чтобы хорошо сыграть свою роль, получая удовольствие от холодного стакана в руке, от вкуса свежеприготовленной руалы, от искорок в глазах Фионы, от изящной её руки на подлокотнике кресла... Как ловко крутит пальцами свою трость дон Эдгар!..
Право, здесь собираются нормальные люди. Нет кричаще‑ярких цветов, нелепых причёсок, странных татуировок, которыми развлекаются подростки... Простые, практичные костюмы, стоимостью не ниже 4000 кредитов, подобранные индивидуально духи, умеренные голоса, отработанные слова и жесты...
Просидел я у Алины, как обычно, до 23 часов. Потом вернулся домой, потратил час на физические упражнения. Многие из нас не любят этого, но я всё же предпочитаю поддерживать свой физический носитель в хорошем состоянии – чтобы управлять им без проблем. Час – это максимум. Больше жертвовать временем в угоду мускулам я не могу – лучше что‑нибудь почитаю. Но и меньше никак нельзя. Поэтому одну из своих комнат я переоборудовал в спортзал: установил хорошую вентиляцию, купил несколько тренажёров... Дело в том, что импульсы, идущие в мозг от мышц, вырабатывают вещество, влияющее на самочувствие и способность восстанавливать силы после умственных перегрузок. Учёные провели даже такой опыт. Как известно, лишь 10% нашего мозга занимаются мыслительной деятельностью, а остальные 90% заняты контролем за внутренними органами и железами. Когда у подопытного животного хирургическим путём прерывали все сигналы, идущие в мозг от мыши, то очень скоро мыслительный процесс замедлялся, появлялась стойкая сонливость... Ты сам, Митер, возможно, замечал, уставая от работы головой, что несколько физических упражнений быстро поднимают тонус. Например, берёшь и отжимаешься от пола раз 50 в медленном темпе. И сразу чувствуешь себя отдохнувшим – потому что мышечные импульсы в мозг усиливаются. Ну и, конечно, нельзя забывать о восполнении дневной потери воды парой литров минералки...
Итак, о вчерашнем вечере я тебе рассказал. Писал я медленно, периодически отвлекаясь на что‑нибудь интересное в Сети. А сейчас вообще сделаю паузу, потому что уже 17 часов – время моего регулярного визита в мир Shaqe – игры, которая уступает только шахматам в моём личном хит‑параде.
Да, я знаю: ты больше не интересуешься играми. Но позволь тебе заметить, что ты несправедлив к тем, кто остался им верен. Детская забава? А если я тебе по секрету скажу такую вещь: нечто похожее на Shaqe использует полиция для подготовки новобранцев. Я сам разрабатывал для их тренажёра кучу виртуальных пространств, имитирующих различные уголки полиса.
И вообще: у каждого своя жвачка для мозгов. Одни увлекаются политикой, другие обсуждают достоинства своих тусовок, третьи до посинения готовы спорить о шинах и коробках передач... Каждому своё, мой Друг, и пусть каждый получает удовольствие от жизни так, как хочет. Естественно, не ущемляя при этом интересов других людей. Таков закон нашего общества – самое большое достижение Апокалипсиса.
И не следует считать, что можешь указывать другим, как им себя вести и чем заниматься. Не бери на себя смелость судить о предметах, возможно, не совсем тебе понятных, а может быть, и не вполне доступных. Кому какое дело, просижу ли я три часа за Shaqe'ом или до утра буду гулять в клубе в компании товарищей? Моё и только моё право выбирать!
Почему‑то каждому хочется, чтобы другие были такими же умными, как он, делали всё так же замечательно, одевались в том же стиле... Ну что хорошего в инкубаторе? Лично мне больше по душе разнообразие...
А помнишь ли ты Shaqe? Он немного изменился, прогресс не стоит на месте, но основа та же: убиваешь врага – получаешь очки, которые здесь называют фрагами. Кто первым наберёт заранее установленное количество фрагов, считается победителем раунда. Или другой вариант: устанавливается лимит времени, по истечении которого побеждает тот, кто накопил фрагов больше всех. Нет, не люблю я игр, использующих элементы реальности, где умираешь от одной пули, а после долгого бега дрожат руки и сбивается дыхание. В Shaqe можно принять на грудь две ракеты – и остаться в живых; разрядить в лицо врагу оба ствола дробовика – и получить от него в ответ из какого‑то немыслимого излучателя, про который доподлинно известно только то, что в действительности его не существует – и слава Вирусу!.. Здесь можно носить на себе два вида тяжёлого вооружения и немного мелочи на поясе, но ведь в других играх не дают и этого! Ну почему я не могу бегать с сотней ракет? Ведь это fun, a fun в игре – главное!
Помнишь ли ты Shaqe?.. Несутся в лицо коридоры, лестницы, галереи, анфилады, храмы, пещеры... Палец скользит по гашетке, скользкой от крови... С каждым новым убитым врагом, помимо добавления в копилку ещё одного фрага, экстатируюшее сознание плещет раскалёнными каплями в стенки черепа... Захлёстывающий восторг, квинтэссенция счастья, отпускаемого строго дозированно и под расписку!
Ощущения реальности смерти и бессмертия – почти равны.
Торчащие кости, яркие капли чужой крови на лице, хруст разламывающихся позвонков, ни с чем не сравнимый звук раздираемой плоти – это лишь составляющие адского наркотического коктейля, что‑то вроде зонтика на соломинке или дольки лимона на краю бокала.
Нам не нужны эти ужасы, чтобы получать удовольствие. Они – лишь внешние раздражители, созданные не для нас, а для ламеров, чайников и прочих новичков, наивно полагающих, что в Shaqe играют именно с целью выплеснуть бурлящую жестокость, накопленную за день. Спроси любого, кто играет в Shaqe серьёзно, кто не мыслит своей жизни без того, чтобы вечером не покрошить десяток‑другой врагов, если не веришь мне. Не знаю, что именно тут замешано: скрытые ли инстинкты зверя, радость ли от собственного превосходства, может, какие‑то нервные импульсы?..
Но когда я играю на победу или веду дуэль с Анри, то выключаю большинство графики. Я выключаю кровь и кости, мясо и стекающие по стенам мозги – и игра, до того неотличимая графически от реальности, становится полигоном, высокоточным инструментом спортивного соперничества.
Любой из нас использует кучу индивидуальных хитростей – вплоть до подбора мышки и особой настройки звука. Активизируются все центры, и всё начинает работать на результат. Моя методика – моё оружие: никто не сможет использовать её столь же эффективно. Как с клинками Хранителей: дай их меч обычному человеку – он не перерубит и пластиковый брус. А Хранитель тем же мечом рассекает пополам человека в защитном панцире!
Что касается насилия... Пусть надрываются и брызжут слюной борцы за его истребление, пусть бесконечно они говорят нам, что Shaqe воспитывает жестокость – мы рассмеёмся в ответ, потому что жестокость человек воспитывает в себе сам.
Можно убрать из Shaqe'a кровь. А что делать с непотребными сайтами Сети? С политической демагогией и отрыжками культуры? Что?
Нам говорят: в Сети каждый находит лишь то, что ищет... Но ведь и в Shaqe'e тоже находят то, что ищут. Если индивид испытывает ненависть к своему противнику, игра здесь ни при чём. Нормальный человек воспринимает кровь на экране монитора, как досадную дань реальности. Она не нужна в жёстких спортивных единоборствах, но без неё будет ощущение выдуманного, ненастоящего мира.
Мой тебе совет: вспомни Shaqe. Ты когда‑то был неплохим игроком... Всё, хватит дискуссий. Пора в бой.
Я, естественно, играю не на ноуте. Чтобы не выслушивать докучливых вопросов редких гостей, установил себе и обычный компьютер – с клавиатурой и мышкой, которыми, впрочем, никогда не пользуюсь. Смешно: несмотря на обилие устройств, заменяющих эти допотопные устройства, большинство людей им верны...
...Привычное меню, чёрные буквы на чёрном фоне с тусклой синей подсветкой. Погружение началось. 
Connection . 
Player name: Chosen One. 
Player skin: Fallen Angel. 
Entering Arena... Get ready for battle! 
В глазах немного темнеет, наконец ноги касаются твердого пола. Он сложен из каменных плит, подогнанных одна к другой. Кое‑где глыбы треснули, кое‑где – оплавились. Стены коридора – из таких же шершавых серо‑коричневых плит, только поменьше размером. В моих руках – оружие номер 1 – 12‑зарялный Linger , в запасе четыре обоймы. Что ж , find some meat. В смысле, надо найти кого‑нибудь. Кто‑нибудь не заставил себя долго ждать: за левым углом коридора слышится грузный топот, а через две секунды ко мне выбегает один из противников, сжимая в руках ракетную установку. Его скин не блещет оригинальностью: могучий воин с раздутыми мускулами и свирепым липом, украшенным металлическими вставками а‑ля экзоскелет. То ли дело мой скин: высокий хулой человек в серых одеждах, с белыми волосами и адским огоньком в глазах. Ничего лишнего, минимум цветов... Этот скин мне подарил Анри... 
Воин не обладает хорошей реакцией или просто расслабился, поэтому я открываю огонь первым. Linger глухо рявкает три раза, шаг влево – запоздалая ракета пролетает дальше по коридору: воин забыл, что стрелять надо не в корпус врага, а под ноги. Linger стреляет ещё дважды, наконец от пятой пули точно в голову противник излает сдавленный крик и опускается на землю. Первый фраг в мою копилку. Я оказываюсь рядом с ним, прежде чем тело падает на пол, и бережно беру из мёртвых рук ракетницу, чтобы она не ударилась о каменные плиты: ракетница – это святое, обращаться с ней надо бережно, с трепетом и благоговением. За спиной у парня был ещё и неплохой автомат, а на поясе нашлось несколько гранат, так что будем считать, что я хорошо экипировался. 
Предпочитаю не пользоваться в Shaqe ' e своими способностями Нейроманта: во‑первых, нет надобности – я и так дам десять очков форы любому из бегающих сейчас по карте; во‑вторых, всё же это игра – здесь важна не победа любой иеной, а удовольствие. Я и так имею преимущество по сравнению с обычными игроками: они видят происходящее на экранах своих мониторов или виртуальных шлемов, управляя движениями протагониста посредством мышки и клавиатуры. А я воспринимаю всё, как в реальности: чувствую в руках тяжесть ракетницы, чужие пули действительно причиняют мне боль, хоть и не такую сильную, как настоящие. Я управляю не протагонистом, я управляю собой. Значит, нет задержки между командой мозга и нервным сигналом к пальцам на клавиатуре, и мой прицел всегда точнее. Я нахожусь в виртуальности, следовательно, мне легче уходить от вражеских выстрелов. Я – бог этого мира, случайно ставший смертным. 
Но не благодаря погружению я превосхожу всех обычных игроков. На обычном компьютере, с мышкой и клавиатурой, я играю не намного хуже. 
Запрокидываю голову, и перед моим взором возникает таблица. Семь человек сейчас бегает по уровню. Фраглимит – стандартная тридцатка. Таймлимита нет. Подключился я одновременно с новым раундом, так что отставания по фрагам нет. И не будет. Praise and glory to the Clan! 
Стремительно выбежав из коридора на второй этаж, замечаю внизу двух увлечённо перестреливающихся игроков. Прыгаю вниз, ещё в полёте моя ракетница щёлкает затвором, посылая пару снарядов. Одного разрывает сразу, а второго только отбрасывает. Не успевает он встать, как я, приземлившись, отправляю третью ракету точно ему под ноги. Он‑таки сумел подпрыгнуть, но это не помогло, наоборот, всё получилось даже более красиво – его разнесло в воздухе, куски тела сползли по стенам, оставляя кровавые полосы. .. Плюс два фрага в мою копилку, итого – три. 
Следующие фраги не отпечатываются в памяти. Я помню бег, прыжки, зверскую отдачу моего оружия, шипение пролетающих рядом ракет, ослепляющие вспышки излучателей, сухое тявканье слабенького автомата... Внезапно приходит осознание того, что в живых нет больше в комнате никого, кроме меня. Two frags left. Последние два фрага я набираю в следующей комнате, стрейф‑джампом уходя от стайки пуль. 
Смеясь, созерцаю таблицу: я занял по фраглимиту первое место, второй и третий от меня отстали очков на двадцать, об остальных и говорить нечего. Сегодня здесь нет никого, кто может бросить мне вызов. Да и во всём полисе таких мало отыщется. Я их знаю поимённо, распознаю по стилю игры, даже если они скрывают свой ник. С этими людьми меня роднит то, что они не любят Shaqe . Как можно его любить? В нём надо жить... 
Я – бог. Я бессмертен. Я всемогущ. В моей власти убить любого. 
Следующие раунды картина не меняется: никто не способен даже приблизиться к моему сверкающему пьедесталу Может, найдётся такой, кто играет в дорогущем виртуальном костюме со шлемом, почти приближаясь к моему видению и ощущению игры? Исход всё равно предопределён ‑ Chosen one wins da geim . Только я – велик!.. 
Мне уже скучно, я вообще выбросил оружие и теперь крошу всех обычной стальной перчаткой. Humiliation . Да, именно так, унижение – когда даже лучшим оружием не можешь поразить врага, а тот, злорадно ухмыляясь, бьёт в голову рукой наповал... 
Анри как‑то сказал, что мы играем так хорошо лишь потому, что, погружаясь в виртуальность, чувствуем боль, когда в нас попадают – это нам не нравится, вот мы и стараемся быть совершенно неуязвимыми... 
Один раз игроки попытались объединиться, но и это им не слишком помогло. Результат тот же. Как могли они надеяться убить бога?!. 
Иногда мне интереснее играть с ботами – программами, имитирующими живого человека. Боты почти не промахиваются – человек же может и не попасть. У ботов – мгновенная реакция и доведённые до автоматизма приёмы. У человека – его мозг, позволяющий находить новые способы поражения программы. 
Нет, компьютер легко сделать непобедимым. Научите бота никогда не промахиваться, видеть сквозь стены, стратегически верно передвигаться по уровню – и ни один человек его не превзойдёт. Но такие боты отпугнут массового потребителя, поэтому их обычно искусственно ухудшают, вводят процент промахов и ошибок. 
Мне нравится безупречность ботов. Бот – самый лучший противник: он умеет проигрывать и не глумится, выигрывая; он всегда вежлив и немногословен... Большинству людей стоит поучиться его благородству во время игры – такого соперника нельзя не уважать; ты готов сражаться с ним раз за разом, оплакивая его гибель, как смерть лучшего друга... 
Я проваливаюсь в темноту. 
Падение без света и гравитации... Низвержение в бездонный колодец... Крушение бога... 
Потом я оказываюсь опять на уровне с несчастным Linger ' om в руках. Это respawn – возрождение после уничтожения. Смерть в Shaqe ' e похожа на сон, когда летишь в неизвестность и вдруг с криком просыпаешься на собственной кровати... 
Но кто же меня мог убить? 
Смотрю в таблицу: на уровне появился новый игрок под ником Corax . Это ещё кто? Как он посмел убить бога? 
Двадцать секунд – и мы с ненавистным Кораксом встречаемся в одной из комнат. Его скин – забавный улыбающийся толстяк с гладкой лысиной... 
Я заметил противника первым, и шотган коротко вздрагивает в руке, посылая огненное облако дроби в Коракса. Нет – в то место, где он был мгновение назад. Мастерским слайдом толстячок ухитряется уйти от поражения. Смертоносные крупинки вонзаются в стену, продолжая жить своей жизнью и негодуя на того, кто так ловко избежал свидания с ними. 
Даже не развернувшись как следует; Коракс поднимает шесть стволов своего тяжёлого пулемёта, и, когда я наконец вижу его лицо, пулемёт извергает раскалённых пчёл со скоростью 40 штук в секунду. Огненная плеть хлещет по груди и по плечу, а непослушный шотган перезаряжается слишком медленно. Ноги сами делают прыжок. 
Одним махом перескочив через ящик, я посылаю новый заряд дроби. Опять же – туда, где Коракс был мгновение назад... А вот его пулемёт не отпускает меня... Оборвав следующий прыжок, моё тело падает липом на пол, и я снова погружаюсь в живительную тьму, снимающую боль. 0:2. 
Ладно. Сейчас поиграем по‑настоящему: графику на минимум, кровь, мясо, кости – отключить, детализация – минимум, глубина цвета – минимум. Скорость – на максимум. Всё ради заветных frames per second. 
Вместо потрясающих каменных плит я теперь вижу одноцветные коричневые квадратики; из пистолета не выскакивают гильзы, а небо сделалось чёрным... Это для чистоты изображения: в монохроме легче заметить врага. 
Ещё одна встреча. Улыбка Коракса несколько тускнеет, когда стволы пулемёта начинают вращаться вхолостую, израсходовав весь свинец. Ракета бьёт его в грудь. Никаких брызг крови и ошмётков мяса – толстенькая фигурка отлетает к стене и падает под неё сломанной куклой: детализация смерти отключена. Итак, 1:2. 
Подозрение проснулось во мне в следующем раунде; я увидел, как Коракс разделывался с тройкой других игроков – чисто, не получив ни ранения... Две мои ракеты прерывают его подвиги. Пока он возрождается, читаю на своей консоли сообщение: " U wanna play raf ? OK. U wanna fak avek me? OK, get redi, my litl frend!" (В смысле, сейчас буду играть жёстко, пеняй на себя.) 
Следуют три моих смерти подряд... Вкус крови на губах... Из глубин меня всплывает иная сущность, не торопясь берёт в свои руки веление схватки. На Кораксовское " YO !" звучит победное " Massacre " – «В мясо!»... И финальный счёт: 30:17 в мою пользу. А подозрение уже усилилось настолько, что я отправляю Кораксу короткое послание – две плохо срифмованные строчки: 

"Walkin' side by side with death, 
Devil mocks our every step... "  

Ожидание. 
На консоли вспыхивает ответ: 

"Snow drives back the foot that's slow, 
Wolves of Shaqe are howling more!!!"  

Именно так– на чистейшем языке, не похожем на уличный жаргон! 

И вдогонку : «Nad glavnoi ploschadyu cherez desyat sekund». 

Я добегаю до главной плошали, выхожу на середину закрываю глаза, развожу руки, будто держу над головой огромный шар. Миг – и моё сознание проникает внутрь программы, скачет по Сети, оставляя искрящийся след изменённых байтов. Летать нельзя? Ерунда. Я взмываю вверх, полной грудью вдыхая воздух высоты. А навстречу мне – по воздуху как по земле – идёт светящаяся фигура. Идёт неторопливо, не глядя под ноги, словно тридцать метров пустоты держат лучше каменных ступеней. Идёт так, как умеют холить лишь пророки и Нейроманты. Коракс уже поменял свой скин – теперь предо мною худой человек в кожаном плате, с дорогими чёрными очками в руке: он их снял, чтобы я видел его глаза. 
– Привет, Антей, – слова срываются с его губ и падают в пропасть, подхваченные холодным воздухом высот. Я ловлю их легко – одной мыслью. Ведь я же – бог в конце концов. 
– И тебе привет, Анри... – Его рукопожатие почему‑то напоминает разом чернеющий монитор. – Зачем ты играл пол чужими ником и скином? 
– А что – нельзя? 
– Ну, я же не менял скин! Раз ты меня узнал, обязан был открыться. 
– На фига? 
– На века. 
– Да ладно тебе, не обижайся... Сыграем ещё раз? – Анри усмехается, хитро щуря глаза. 
– Надеешься на реванш? 
Вместо ответа он надевает свои очки, и мир вокруг нас меняется. Теперь пол нами другой уровень: готический монастырь с главным зданием, пристройками, башнями, подземельем. Самый сбалансированный и интересный уровень из всех. 
– Что ж, Анри... Придётся обыграть тебя ещё раз. I'm serious as a heart attack. Я серьёзен, как инфаркт. 
Загрузка. 
Первый раунд остался за Анри: 30:29 в его пользу. Третий пролетел просто незаметно, я очнулся лишь при счёте 29:29. Когда играют профессионалы, то и рассказывать практически не о чем. Счастье, что я не пользуюсь мышкой – от нервного напряжения в такие моменты рука дрожит, сбивая прицел. 
Я подобрал лучшую броню, загрузился ракетами и безуспешно искал Анри, который бегал где‑то по уровню. Я весь на взводе, палец вот‑вот сорвётся и надавит на гашетку; всеми чувствами, обострившимися до предела, слежу за окружающей обстановкой, готовый к неожиданной встрече. 
Слева за стеной заработал механизм лифта. Я разворачиваюсь и бросаюсь вперед, посылая ракеты в опускающуюся площадку Когда отцветают огненные цветки, понимаю, что там никого нет... Вдруг меня самого бросает через парапет, сыпятся осколки, выбитые из стены ответным залпом Анри... Каналья, он запрыгнул в лифт, чтобы тот сработал, и тут же выпрыгнул, приготовившись встретить меня, прибежавшего на звук, словно зверь на запах крови . 
Мы оба замерли. Медленно двигаясь, я выглядываю из‑за угла: всё тихо. Думай, Антей, думай, в Shaqe ' e это не менее важно, чем в шахматах. Итак, что бы сейчас сделал Анри? Скорее всего спрятался бы у исцеляющих аптечек, которые мне необходимы после его прицельных попаданий. Что ж, значит, надо пройти по второму этажу и взять через окошко зал с аптечками пол прицел. 
Наши стили игры полностью противоположны. Анри, как он сам говорит, тупой аркадник, делающий ставку на интуицию, мгновенную реакцию, рефлексы и скорость... Я больше склонен к планированию, бегаю по схеме: взять броню – через двадцать секунд взять ракетницу – через десять секунд поднять аптечку – через десять секунд снова взять броню... И так по кругу... После нескольких этапов меняю схему, чтобы не быть предсказуемым. Обычно при наших встречах я – в лучшей броне, с полным боезапасом, а Анри – с чем придётся. Но шансы, по‑моему, почти всегда равны. Более того, при одинаковом вооружении, будучи запертыми в одной комнате, я проиграю Анри 7 поединков из 10 – ведь он играет лучше меня. Но в обычной схватке мои расчеты компенсируют меньшее умение. 
...Мы внезапно сталкиваемся на лестнице, ведущей на второй этаж. Неожиданно для обоих. адреналин застилает глаза, белым холодом оседает в мускулах напряжение, а руки двигаются сами, не дожидаясь, пока растерянный мозг очнётся и полает очевидные команды. Затворы ракетниц бешено работают, посылая заряды, а мы стрейфимся, прыгаем, перекатываемся, кружимся волчками... Броня постепенно слетает с меня, срываемая взрывами, а Анри умудряется выживать и без брони – он быстрее.. 
Мозг, кажется, начинает плавиться и вытекать из ушей. Я уже лениво просчитал, что в конце концов проиграю – но последние пять секунд до смерти изо всех сил старался изменить неумолимые цифры... Чернота заволакивает глаза, звуки пропадают... 
Я оказываюсь над монастырём первым, потом появляется Анри. 
– Ты проиграл сегодня. Я выиграл две игры из трёх, – язвительно замечает он. 
– Зато в трёх играх я набрал 88 фрагов, а ты – только 17. 
– Это не имеет значения, важно лишь количество выигранных игр... 

Shaqe на сегодня завершён, он становится лишь плоской картинкой на мониторе. Рдеет его логотип – буква S, пронзённая гвоздём. За спиной по моей команде включается аудиосистема, звучит подходящая к случаю песня. Бешеные трели барабанов, скрежет гитар, органная подложка, рычащий голос – именно так, это Tauros – молодая современная группа, играющая в лучших традициях классики. Если долго слушать тяжёлую музыку, то рано или поздно мозг отращивает себе психический аналог двадцатисантиметровой стали, защищающей его от болезненных перегрузок. Тогда самая мощная музыка обретает красоту, непонятную простым людям, и травмирует психику не больше, чем стук капель дождя по другую сторону оконного стекла.
Итак, Митер, ты – свидетель! Этот негодяй играл не в своём скине и не под своим именем – как будто я не могу распознать манеру его игры!
Я тут же связался с Анри, и в Сеть полетели слова. Мы с ним не любим виртуальный чат: когда он включен, нельзя работать в других программах. Лучше старая добрая звуковая связь. Передаю тебе наши точные диалоги – со своими комментариями, конечно.
– Ты, никак, вернулся?
Голос Анри изменился (в новом теле, естественно, другие голосовые связки), но нечто знакомое всё равно пробивается. Какие‑то неуловимые интонации, построение фраз позволяют безошибочно угадать Анри.
– Угу.
– Тогда давай, заходи ко мне.
– На фига?
– На века!
– Зачем?
– Я хочу посмотреть на твой новый физический носитель. Митер тут тебе подарок прислал. Заодно притащишь новости и диски. Ты ведь захватил в Клане что‑нибудь для меня?
– Может, лучше ты ко мне зайдёшь?
– Тебе до меня ближе, чем мне до тебя.
– А‑а... Ну, если так... Через шесть минут я – у твоей двери.
Как и обещал, он был через шесть минут, сжимая в одной руке пузатую бутылку газировки, а во второй – пластиковую коробку с дисками.
Новый его физический носитель сильно отличается от старого. Анри выбрал себе тело приятного, в меру упитанного круглолицего человека, излучающего веселье и доброту. Круглые чёрные глазки лукаво смотрят блестящими маслинами. Гладкую лысину так и хочется протереть тряпочкой.
– Фи! ‑я не мог сдержать эмоций. – Неужели в Клане не нашлось ничего получше?
– Тебе не нравится? – мигом отреагировал Анри. – Зря. А вот я устал от того, что вокруг все такие красивые и совершенные. Главное ведь– когда внутри человека так же хорошо, как снаружи. Чаше, к сожалению, после разговора с нынешними красавчиками и красавицами – хоть волком вой!
Он бесцеремонно протиснулся в дверь, разулся, вручив мне газировку и диски, снял куртку. Под ней оказалась кожаная жилетка необъятных размеров поверх серого свитера. Потом он отобрал газировку и прошествовал в комнату.
– Так, здесь, как всегда, всё запушено. Выключи солнце.
Нажатие на кнопку – и вместо солнечного света комнату освещает стильная плоская лампа под потолком, а за окном – непроглядная темнота с разноцветными огнями полиса.
Анри бухнул бутылку на стол и провозгласил густым басом:
– Неси стаканы, друг мой, а заодно и немного пассивной протоплазмы, чтобы как следует пожевать. И не жадничай! – Это уже вдогонку. – К тебе пришёл твой самый большой друг, поэтому неси всё!
Когда я вернулся с печеньем, бутербродами и бутылочкой руалы, Анри уже устроился в моём кресле на колесиках перед компьютером, и лазил по жёсткому диску, нахально поедая мою шоколадку, которая, как всегда, лежала рядом с монитором.
– Куда ты запрятал леденцы, негодный человек? Шоколадка здесь, а где конфетки? Или ты изменил своим привычкам? – поинтересовался Анри, не отрываясь от экрана. – О, кстати, вот эту программку я у тебя скачаю!..
– Леденцы ты сожрал в последний свой визит! Пей газировку и рассказывай новости!
– Ну и жадина! Вы только на него посмотрите! Сам ест по три пачки леденцов в неделю, а для друга, для лучшего друга, самого большого друга – жалеет! Зря я вернулся в этот полис... Надо было в другой направление выпросить... – Анри нехотя крутнулся и подкатил в кресле к столу.
– Что нового в Клане?
– Да всё по‑старому, – поделился страшной тайной Анри. – Воспитывают малышню, проводят эксперименты, строят заговоры... Скука... Вот – задание тебе привёз. Говорят, в нашем полисе близки к завершению опыты по копированию разума человека в компьютер. Мы подобное делаем давно, для нас это совсем легко, но обычные люди до сих пор оставались в неведении... Представляешь, что будет, если изобретение состоится? – он многозначительно глянул мне в глаза.
– Ничего хорошего, – мрачно откликнулся я.
– Именно. Клан решил, что надо бы избавиться и от изобретения, и от изобретателя.
– Убить?
– Конечно. Какая разница? Ведь обычные люди для нас – лишь NPC. Нам нет до них дела... Лучше, конечно, доставить изобретателя в Клан. Убивать разрешается только при невозможности захвата. Клан хотел бы изучить новую технологию.
Выдавливаю на лице улыбку. NPC – Non‑player character – так называют программных ботов, которые призваны создавать ощущение многолюдности в сетевых играх. Они действуют неотличимо от реального человека, и ты никогда не разберёшься, кто же твой противник: человеческий разум или горстка байтов? В настоящей жизни всё проще: есть кланеры и есть NPC. Третьего не дано.
– Итак, Клан решил, что лишь он должен обладать технологией сохранения разума и привилегией дарить бессмертие. Простые смертные недостойны этого...
– Всё так. Даже в наших клиниках, проводящих дорогостоящие операции по имплантированию искусственных органов, никогда и ни за какие деньги не предлагают спасти разум. А какое мнение у тебя по этому поводу? – Анри искоса смотрит на меня.
– Я согласен с Кланом. Людям опасно доверять бессмертие. Мало, что ли, зла они успевают натворить за свою короткую жизнь? Представляю, что начнётся, если они почувствуют вкус вечности.
– Ну и ладно... Никакой конкретной информации пока нет, так что придётся узнавать всё самим. Тут тебе и карты в руки: ты ведь у нас постоянно вращаешься среди элиты полиса, а сложные эксперименты можно проводить, лишь обладая серьёзной экономической базой... Кстати, это задание из всех местных кланеров доверили только нам. Догадываешься почему?
Я усмехнулся, мгновенно напряг и расслабил нужные мышцы, надевая на лицо маску весельчака, и сказал:
– Естественно. Это ещё раз доказывает, насколько высоко в Клане ценят талантливых людей с актёрскими способностями.
Анри тут же подыграл, приняв вид добродушного толстячка, и ответил благостно и густо:
– Да, мой друг, ты прав. Именно в среде Нейромантов воспитываются самые тонкие ценители художников, чьи краски – человеческие чувства!
– Точнее выглядит сравнение с компьютерными шахматами, когда шахматист выступает на поле в роли одной из фигур, а остальные даже не догадываются, что это его воля направляет их действия. И жертвует ими при необходимости.
Мы невольно взглянули на фигурку в углу стеклянного столика, изображающую свернувшуюся змею. Она сплетена их тончайших металлических нитей и потому изгибается, как желает владелец. Хорошая стилизация – любую форму принять может. Символ бесконечности...
Анри откинулся в кресле, взял в руки бутылку руалы.
– Ты хоть знаешь, из чего её делают? – спросил он, рассматривая этикетку.
– Из фруктов и трав. Главным образом из яблок и персиков. Перегоняют по специальной системе, добавляя различные вещества, потом закладывают ароматическую основу, которая определяет и цвет напитка. Наиболее популярны розовый и светло‑коричневый оттенки. Пить можно либо в охлаждённом состоянии, либо в нагретом – вкус, конечно, сильно различается, но что‑то общее сохраняется всё равно. Иногда делают с газом, но я предпочитаю без. В холодном виде.
– Ладно, наливай.
Мы отлично посидели с Анри пару часов, душевно распивая руалу и разговаривая о последних событиях в Клане. Вспомнили и о тебе, Митер. Я сообщил Анри о том, что произошло нового за время его отсутствия. Потом он ушёл, а я стал исследовать принесённые им диски. Особо тщательно – красный. На нём было пять файлов. Три из них скрывали вирусы. Такова ещё одна наша любимая игра: мы обмениваемся дисками с вирусами и в минимальный срок стараемся обезвредить чужой. Единственное ограничение – нельзя безвозвратно стирать информацию или портить оборудование. Таким образом, мы тестируем свои вирусы, в которые при надобности можно вставить самую серьёзную начинку. Логика проста: если уж Нейромант не смог обезвредить вирус, то его не обезвредит никто.
Итак, мне необходимо определить, в каких файлах спрятан вирус. Очень смешно. Попробуем первый. Ничего не происходит, антивирусная система спит глубоким сном. Запускаю дополнительные модули, устраиваю полное сканирование. Как я и думал, молчание. Ладно, потом разберёмся. Уже пора спать.
Проснувшись, я ещё раз протестировал файлы, нашёл два вируса, но третий будто испарился. К обеду я наконец сдался и связался с Анри. Сбрасываю тебе логи нашего разговора:

//Message log #3221457338J 2 .2.47.
"Привет . Доброе утро, Анри."
"Прювет . Как поживают мои вирусы?"
"Два уже не поживают , третий найти не могу."
«.Сдаёшься?»
"Сдаюсь ."
"Тогда лови файл , там противоядие. А я твои расколол. Круче всего был тот, что рассчитан на Shaqe. Снимает скриншоты с каждого кадра, то есть до двухсот раз в секунду. В момент забивает диск, и всё начинает тор‑р‑рмо‑зи‑и‑и‑и‑ить! А в остальном ты не оригинален: запись в загрузочную область по нажатию любой клавиши уже вышла из моды. Слишком явно лишает компьютер признаков жизни, выдавая кучу заданий, каждое второе из которых требует повторить все предыдущие команды, скажем, по пять раз. Но если стоит блокиратор активных задач, то человек сразу видит, что какая‑то программка хочет ему комп подвесить."
"Ты несправедлив . Блокиратор ламеры не устанавливают, а серьёзный человек может и не понять сразу подвоха. Чтобы система пошла вразнос, достаточно разрешения на запуск пары заданий, допустим, замаскированных под обычный запрос на показ картинок, вставленных в файл."
"А вот и нет , блокиратор ставят часто, потому что нормальный пользователь привык, чтобы без его разрешения комп не запускал ничего."
"Постоянные разрешения на запуск слишком замедляют работу . Обычно блокиратор калибруют. Я знаю только одного человека, который требует запроса о показе маленьких слайдов в файле."
"Зато у меня почти никаких катастроф не происходит . Ну что, посмотрел мой файл?"
"Ты – каналья !"
"Ага ."
"Негодяй !"
"Именно ."
"Это нечестно ! Ты установил таймер как раз на то время, когда я сплю! Конечно, если бы я с утра ещё раз запустил жёсткую проверку, то обязательно заметил бы развернувшийся модуль! Ты ведь заранее рассчитал, что с утра мне лень ждать, пока весь диск проверится!"
"Ну , естественно. Но не переживай, там есть ещё второй уровень кода. Всех секретов раскрывать не буду, скину только кусок, прямо сюда."
"Так‑так . Обрадуй меня, модуль лежал вчера вечером и смотрел, чем я его проверяю?"
"Какой ты догадливый ! А после срабатывания таймера он первым делом, так сказать, зарегистрировался в правоохранительных органах, так что повторная проверка ни к чему бы не привела. В качестве бонуса я планирую наладить выпуск второй версии – вместо таймера триггер ставить. Например, такой, как в четвёртом вирусе."
"Каком «четвёртом» ? Мы договаривались, что вирусы только в трёх файлах."
"Да брось , первые два лёгкие, считай их за один."
"Ну и какой же триггер ?"
"В этом случае – появление на экране определённой фразы , вот этой: «Уга‑чака, уга‑чака, уга‑уга уга‑чака». Если добавить ещё одно слово, то вирус включится и скажет тебе: «Прювет»."
"Какое ещё слово ?"
"Да пожалуйста ! Уга‑чака, уга‑чака, уга‑уга уга‑чака, трям!"
"Ну и что ? Ничего не произо 
Log interrupted. Noresponse . //

Этот негодяй завалил мне весь экран окошками с надписью «Прювет!», а потом компьютер сказал «Пуфф!» и выключился. После перезагрузки вирус самоуничтожился. Каналья всё‑таки наш Анри, честное слово, каналья! К счастью, ещё не создали вирус, который может повредить физические составляющие компьютера. Конечно, об этом часто говорят, а ламеры просто уверены, что вирус всесилен и способен, например, сжечь процессор. Дилетанты. Для чего, спрашивается, предусмотрены тумблеры, которые приходится регулировать вручную при установке нового процессора? Если бы значения напряжения не выбирались индивидуально пользователем для каждого проца, то так бы все и ломали компы. Выставить вместо 3,5 вольт для XD‑шного процессора 7, как для GTY – и всё, капут! Хотя сейчас уже и это не проблема: умные люди специально предусматривают, что найдётся неумеха, который даже процессор вставить не в состоянии. Поэтому нормальный проц, изготовленный не на коленке в кустарной мастерской, не расплавится от перенапряжения.
А вообще, по‑моему, пусть лучше вирус испортит аппаратное обеспечение, чем уничтожит информацию, хранящуюся в компьютере. Плату можно легко заменить, причём на более совершенную, а вот информацию не восстановишь.
Кто‑то скажет: не существует баз, которые нельзя возобновить!.. На это я могу ответить: если у человека нет таких файлов, то либо он ламер, пользующийся компьютером только для развлечений, либо очень осторожен и часто делает архивные копии.
Но нам, кланерам, запрещено копировать архивы. Наши ноуты просто так не включишь, а с физического носителя прочитать легче лёгкого – туда сложный код не поставишь, и умелец в конце концов его расколет. Нам вдолбили за годы учёбы: информация, касающаяся Клана, не должна попадать ни в чьи руки!.. Иногда даже своим товарищам нельзя её показывать.
Никто из соклановцев, кроме Анри, не знает, где я живу. Мы общаемся через Сеть или на нейтральной территории. Ни с кем я не поддерживаю тесных отношений – только в пределах совместной работы, когда требуется помощь. И всё!
Не удивляйся, Митер, и постарайся понять.
Ты всегда считал своим долгом регулярно посещать дружеские тусовки, общие собрания... Скажу тебе честно: если бы здесь оказался ты и постоянно справлялся о состоянии моих дел, о самочувствии, зазывал на праздники, я бы немедленно перевёлся в другое место. Никто не имеет права без спросу стучаться в мою жемчужную раковину. Никто не имеет права лишать меня иллюзии одиночества. И так постоянно приходится помнить, что я – один из байтов гигантской программы, имя которой Клан.
Прогулки с самим собой доставляют удовольствие только когда они не необходимость, когда этого не требуют твои дела. В наше время мало кто понимает их красоту... Есть куча развлекательных мест, есть Сеть, где всегда можно найти друга, поэтому каждый сам выбирает степень своего одиночества. И далеко не всякий может позволить себе такую роскошь – остаться наедине с собой. Видимо, потому что собственное наполнение частенько дурно попахивает.
Ты меня знаешь давно, тебе всё это можно объяснить, так что без обид. Я зову тебя своим другом. И это говорит о многом. Лишь двое людей на всей планете так закодированы в моём сознании: ты и Анри. Две Противоположности... Мне больше не нужен никто другой. Я самодостаточен.
Пусть этого не поймут обычные люди, готовые удавиться, когда болезнь запирает их дома, лишая возможности увидеться со своими друзьями или любимой. Что ж, их проблемы... Считал и буду считать: то, что держится само по себе, всегда крепче, чем то, что надеется на поддержку других...
На свою дверь я поставил нейрозамок. Конечно, никакая дверь не устоит против взрыва, но, учитывая, что я живу в приличном районе, подрывникам придётся обеспокоиться тем, чтобы заранее предусмотреть бесплатные места для полиции, которая обязательно явится на этот спектакль.
После того как Анри придумал устройство, без труда взламывающее любую систему, основанную на пластиковых карточках, пришлось поразмышлять, прежде чем я сделал выбор.
О механических и кодовых замках речь, как ты понимаешь, даже не шла.
Входные системы, сканирующие сетчатку глаза, анализирующие отпечаток ладони или произнесённую фразу, ненадёжны и неудобны. Во‑первых, кланеры иногда меняют свои физические носители, во‑вторых, при необходимости нельзя открыть доступ другому, находясь далеко от двери.
Мой нейрозамок устроен совсем по иному принципу, исключающему возможность проникновения внутрь не‑кланера. Дело в том, что для его отпирания требуется сбросить по беспроводному входу заранее заложенный образ. Ни одна программа на это не способна. Даже другой кланер, зная в принципе мою кодовую картинку, не сможет войти в дверь.
Например, это бокал с изумрудным напитком. Но точный оттенок цвета жидкости, толщину и прозрачность стекла ёмкости, расположение пузырьков угадать просто немыслимо. Если я хочу, чтобы кто‑то вошёл, сбрасываю ему свой образ, переводя его в цифры и символы. Я могу отослать шифр даже в виде обычного сообщения на коммуникатор. Кланер способен восстановить мой образ, и дверь откроется.
Здесь, как видишь, использована идея виртуальности. Компьютер воспринимает лишь комбинации цифр (даже не цифр, если быть точнее, а электрических импульсов}. Человек же переводит цифры в образы, пользуясь программами, работающими с подсознанием. В конечном счете, всё – лишь импульсы. Электрические импульсы внутри процессора или человеческого мозга. От одного провода к другому, от дендрита к аксону.
Мы, Нейроманты, насколько я понимаю принцип действия нашего имплантанта, используем зашитую в память платы программку, автоматически переводящую образы в цифры и наоборот.
Вспомни, Митер: «погружаясь» при взламывании программы, мы видим то потоки цифр, то сияние, то скрещивающиеся клинки света... Что это, как не конкретные цифры, принявшие вид, воспринимаемый человеческим разумом? Решив задачу, мозг с помощью имплантанта трансформирует их обратно в цифровой код, удобный для компьютера.
Взаимодействие платы и мозга влияет на подчинённые подкорку и психологию. Поэтому я утверждаю, что мы представляем собой другой биологический вид по сравнению с обычными людьми. Вопрос только – биологический ли?
Мы изначально, с самого первого дня сознательного существования в соединении с имплантантом, не можем стать такими же, как люди. Воспитание и учёба кланера заполнены тренировками по контролю платы, по использованию всех её возможностей, которые иногда кажутся безграничными. Безумный старик Альфред Ла Норд, изобретатель платы, был по легенде слеп, когда создавал её, и мог подключаться к компьютеру лишь напрямую, через нервы. Он заплатил за это тем, что лишился всякой возможности двигаться, зато ему покорилась виртуальность. По его замыслу, из бункеров, где укрылась от радиации наземного мира горстка спасшихся, должны были выйти уже не люди, а более совершенные создания.
И всё же пока люди нам необходимы...
Ты ведь не знаешь, Митер, что стало с детьми, которых ты спас в Даунполисе? Я расскажу тебе, поскольку по статусу в Клане имею более широкий доступ к информации.
Ты никогда не задумывался, откуда мы берём физические носители, в которые вставляем платы, переселяя разум и сознание погибших кланеров? Думаешь, здесь замешано клонирование или выращивание эмбрионов в пробирках? Инкубаторы?
Спешу тебя огорчить: клонирование и всякие генетические штучки – это к Бионам... Мы такими вещами не занимаемся. Мы выращиваем физические носители, а потом стираем их память и вставляем платы кланеров. До операции они живут в специально отведённом комплексе, ничего не зная об окружающем мире. Даже то немногое, что остаётся у них от первых лет жизни, затем стирается и заменяется фальшивыми воспоминаниями. Мы работаем с их мозгами, словно с жёсткими дисками, по своему усмотрению закладывая нужную информацию. Есть у нас физические носители на любой вкус, любого пола и возраста. Выбирай, кого хочешь... Знаешь, многие дети родились уже в этом белостенном комплексе...
Аморально? Компьютеры не знают слова «мораль».
Жестоко? Мы не чувствуем к ним ненависти, наоборот, они живут лучше, чем 90% людей на поверхности.
Мы формируем их тела, не заботясь об уме: всё равно управлять этими физическими оболочками будут наши платы. Нет, люди нам исключительно полезны, потому что после каждого перерождения кланер всё меньше и меньше боится смерти. Он, естественно, не стремится к ней – процесс привыкания к новому телу довольно неприятен. Но ведь всего не предусмотришь, и на все случаи жизни не застрахуешься.
Переродившиеся кланеры нам особенно ценны, и понятно желание дать им самые лучшие носители. Без изъянов и физических недостатков. С такой внешностью, какая понравится.
Те, кого мы выращиваем в Клане, принадлежат нам целиком, до последней клетки. Ты думаешь, это несправедливо по отношению к ним? Давай разберёмся.
На поверхности средняя продолжительность жизни – 40 лет. Максимальная зарегистрированная – 60. Сказывается плохое питание, сказывается воздух, не до конца очищаемый от вредных примесей, и многое другое...
А в нашем питомнике пока никто ещё не умер от старости!
Из 47 лет после Апокалипсиса мы как минимум четыре десятилетия занимаемся выращиванием физических носителей. Кандидаты хорошо питаются и постоянно тренируются, поэтому кланеры для возрождения получают сильные, здоровые тела.
Ты можешь возразить: почему бы не брать случайных людей с улицы? Но там нельзя найти ни одного, кто был бы полностью здоров! Возьми даже нас. Когда я иду по полису, мне кажется, что я физически ощущаю, как с каждым вдохом вредные частицы, незримо присутствующие в воздухе, оседают во мне.
Некому нас винить за то, что мы выращиваем людей, как бездушный материал. Мы не признаём за этими организмами права на самостоятельную жизнь. Иногда высказывались предложения, что можно и их детям имплантировать плату. Но одна из основополагающих наших заповедей гласит: правом на имплантант обладает только рождённый от кланера. Мы не гонимся за количеством кланеров, нам важно качество.
Мы привыкли считать всех некланеров низшими существами, которых и людьми‑то называть нельзя – в лучшем случае организмами. Мы каждый день видим своё превосходство над ними. Ну и что с того, что оно получено благодаря лучшей подготовке в детстве и имплантанту? Это реальность, с которой нельзя не считаться.
Я иногда думаю: а ведь и до Апокалипсиса человеком называли не всякого! Обычно только тех, кто получал хорошее образование, совершенствовал свой мозг... Да, они бы были с нами на равных – не считая, конечно, возможностей, обусловленных имплантантом. В наше же время кто сравнится с кланерами в умственном развитии? Очень и очень немногие! Это я и имею в виду, когда говорю о людях‑организмах. Вот и выходит, что предпочтительнее общаться с нашим врагом‑кланером, чем с обычными человекообразными. Последние ощущают свою общность как исключительную уязвимость и стремятся слиться в какое‑нибудь маленькое сообщество. Они боятся быть одинокими – эти слабые, глупые люди. Кланеры же, наоборот, привыкли сознавать свою элитарность.
Я думаю, что смог бы ужиться с большинством тех, кто населял землю до Апокалипсиса. Сегодня перед нами совсем другой биологический вид. Доброта, уважение и милосердие уничтожены, правят миром жестокость и ненависть. Поэтому некоторые наши поступки, которые старшему поколению кажутся аморальными, на самом деле вовсе не таковы. Просто старшие судят нас применительно к тому времени, когда они воспитывались. Но нам достались другие условия и другой мир.
Теперь лишь в Клане мы имеем подобие прошлой жизни, только кланеры внимательны друг к другу. Мир нельзя построить на любви к ближнему – мы построили его на уважении. Лишь в родных пенатах меня видят настоящим, без привычной маски. Вне Клана – я таков, каким заставляет быть мир. Скучно всегда играть одну и ту же роль – потому у меня много масок.
Клан приказал уничтожить изобретателя и его изобретение. Люди никогда не узнают о том, что можно переносить разум живого человека на цифровой носитель. Они могут только мечтать об этом. Так было уже не раз: Клан следит за всем, что происходит в мире, пресекая в зародыше то, что ему не нравится. Клан приказал – и я убью изобретателя, хотя даже не знаю его и не чувствую к нему ненависти. Просто так решил Клан.
Задумайся об этом, Митер. Мы поступаем так, как нам предписывает Клан, не потому, что жёстко связаны приказом, а потому что нас воспитали считать все решения Клана единственно правильными и справедливыми. Клан мудр и дальновиден. Его сила – это наша сила. Его судьба – это наша судьба...
Сигнал о запросе на связь вывел меня из задумчивости.
– Ты сейчас пишешь письмо Митеру? – спросил Анри. – Передай ему мою сердечную благодарность. Ничто не сравнится с удовольствием от беседы с хорошим человеком. А ты себе сделал копию подарка?
– Да. Просто чтобы ещё раз поговорить с Натой, проститься. Потом стёр.
Спасибо тебе ещё раз, Митер. Отпечаток сознания Наты, который ты нам прислал, – это самый ценный подарок из всех, какие я получал. Она была хорошим товарищем, и я от всей души желаю тебе скорее найти способ перевода сознания из компьютера на имплантант. Анри удалил с ноута своё виртуальное создание, теперь там будет жить Ната. Ты не обидишься, Митер?..
– Надо бы нам к Кверу зайти... Представишь ему старого приятеля... Самое плохое в новом физическом носителе – необходимость заново устанавливать контакты со знакомыми людьми, опять приобретать их дружбу... – делится сокровенными мыслями Анри. – Так как, ты готов? Меня одного он ведь не впустит, этот конспиратор?
– Договорились. Через десять минут на углу дома. Чёрт, придётся ехать в подземке. Ненавижу общественный транспорт.
– Ладно, до встречи. Link aborted...
Никаких шикарных костюмов – простые чёрные джинсы, чёрный балахон и кожаная куртка с косым воротником. Holtzer&Shultz скрыт во внутренней кобуре под правой подмышкой. На голову – замшевый берет. Всё как обычно. Максимум удобства и практичности.
Из ящика стола выгреб кучу разных дисков, проводков и разобранных плат, минуты две распихивал всё по карманам куртки. За что люблю вещи – так это за наличие огромного количества карманов. Мои диски, провода и платы уместились, не выпирая и не мешая. Оправив куртку и немного повертевшись на месте, я убедился, что до пистолета дотянуться легко, ничто не стесняет движений.
Когда я вышел к условленному месту, золотая стрелка на моих часах показала, что я, как всегда, не изменил своей пунктуальности и пришел вовремя. Выплывшая из темноты фигура подтвердила, что и Анри остался таким же точным. Отлично. Некоторые люди думают, что им позволено опаздывать, и очень удивляются, когда обнаруживают, что я никого не жду дольше 15 минут.
– Прювет... – Анри вышел под свет яркого уличного фонаря.
Я молча приветствовал его затянутой в чёрную перчатку рукой, и мы без лишних слов двинулись в путь.
Три часа дня. Город ещё не активизировался: люди либо сидят на работе, либо только недавно проснулись после ночных оргий. Небо уже сменило цвет с утреннего тёмно‑серого на почти чёрный, иногда можно различить голубоватые переливы защитного купола над полисом.
Глубокое, бесконечное небо... Если в него долго смотреть, запрокинув голову, вглядываться в этот кусочек, не закрытый громадами зданий, то может показаться, что на самом деле падаешь в него. В такие моменты начинаешь ощущать, что наша планета и вправду вертится...
Мы шли с Анри быстрым шагом, надеясь миновать большую часть пути до столпотворения. Нижние этажи – словно световые мечи: там либо вестибюли, либо витрины – в любом случае всё блестит и переливается.
Говорили о каких‑то пустяках: обсуждали преимущества проца ALLiD над процами фирмы ITON. Анри советовал мне поставить на второй комп пару дополнительных кулеров на основе жидкого азота. На это я резонно возражал, что комп и так занимает много места – прямо какой‑то короб по сравнению с изящным ноутом. В современных системах охладительные агрегаты занимают иногда больший объём, чем обслуживаемая ими мощнейшая аппаратура.
Через десять минут мы были в вестибюле подземки. Сине‑серые тона его оформления и освещения всегда вызывают во мне неприятные ощущения. Ну, тут хотя бы относительно чисто, и воздух довольно свеж. Некоторые другие станции я совершенно не мог выносить. Здесь, по счастью, мало пассажиров. Район респектабельный, и большинство жителей предпочитает собственные автомобили.
Мы проехали несколько станций в практически пустом вагоне, не пожелав присесть на тёмно‑синие жёсткие сиденья. Редкие попутчики неодобрительно смотрели на молодых людей в хороших костюмах, стоявших рядом с нами. На нас с Анри никто не обращал внимания. Всё правильно – многие теперь носят кожаные куртки. Но вряд ли в подземке сыщется знаток, способный определить, что наши сделаны из настоящей кожи, а это автоматически поднимает цены в десять раз. Вдобавок – из самой мягкой кожи, которая не скрипит, что тоже немаловажно в смысле стоимости.
Уже перебравшись на линию В, мы услышали по репродуктору неприятный дребезжащий голос: «Внимание! На станции В‑14 поезд останавливаться не будет. Временный запрет связан с беспорядками в городе в районе станции. Просьба соблюдать спокойствие. Полиция ведёт операцию по уничтожению преступных элементов. Постарайтесь не появляться в этом районе в течение суток». Я повернул лицо к Анри, он усмехнулся:
– Обычная история. Массовая перестрелка. Пара банд делит территорию.
Я только кивнул в ответ и запустил с переносного харда одну из своих любимых песен. Меланхолическая вязь мелодии, много густых, протяжных аккордов, появляющиеся и затухающие гудки... Да, это несравненный Morphin, жутко медитативный, бесконечно печальный Morphin...
...Sharks patrol these waters, 
Sharks patrol these waters... 
Don't let your finger dangle into the water, 
Stay in your lifeboats, people... 
Sharks patrol these waters... 
Sharks patrol these waters... 

...Анри тоже слышит через свою плату мелодию, льющуюся из моего харда. Он согласно улыбается и прищёлкивает пальцами.
Наша станция – В‑15...
Как ужасно скрежещут поезда в подземке... Администрация полиса, видимо, считает так: те, у кого есть деньги, обычно ездят на собственных машинах, а о тех, у кого денег на машину нет, не стоит и беспокоиться... Нет, никогда нам не дождаться чистых, светлых, бесшумных поездов...
Мы с интересом наблюдаем пару мгновений за станцией В‑14, мимо которой поезд проносится без остановки. Промелькнула толпа людей с горящими от животного страха глазами. Снуют полицейские – в чёрной броне, кислородных шлем‑масках, с тяжёлыми автоматами в руках. Поезд заглушает своим гулом все звуки, но сознание с готовностью домысливает крики и глухую пальбу, доносящиеся с поверхности...
Световое пятно станции В‑14 снова сменяется мраком, напоминая к чему‑то старую легенду о проклятом поезде. Ты, наверно, тоже слышал, Митер, «показания очевидцев», которые видели, как к станции подходил обычный поезд, в него салились пассажиры, и всё это пропадало, неизвестно куда. А на других станциях потом другие «свидетели» замечают проносящийся без остановок призрак и поражённые ужасом лица, прильнувшие к стёклам... Такие поезда появляются на разных линиях примерно раз в месяц, вызывая кучу репортажей и газетных публикаций...
На станции В‑15 из всего поезда вышли только мы. Очень дрянная станция – одна из самых грязных и тёмных в полисе. Тусклые лампы в проволочных сетках освещали обрывки газет и разорванные коробки, носимые туда‑сюда ветром тоннелей. Не хватало только крыс из канализационной системы города.
Кстати, до Апокалипсиса звучали прогнозы, что крысы – единственные живые существа, которые переживут возможный катаклизм. Ошибочка вышла. Крысы эволюционировали. Сказались способность поедать друг друга при недостатке пиши, а также радиация. По сравнению с сегодняшними крысами те, прежние, показались бы добрейшими пушистыми зверьками. Регулярно специальное подразделение полиции полиса отправляется под землю с огнемётами. К большинству ядов и отравляющих газов у крыс иммунитет, а к новым они его моментально вырабатывают, так что единственное спасение – напалм.
К счастью, я уже так много видел в этой жизни, что привык абстрагироваться от грязи. Тем более что любая станция всё равно приятнее дребезжащего вагона.
Скрипящие решётчатые дверцы, серые ступени, неизвестно кем исцарапанные... Полис встретил нас пронизывающим до костей ветром. Где‑то за домами, в районе В‑14, до которого отсюда пятнадцать минут хода, надрывались полицейские сирены: город стонал за нашей спиной.
Пока идём, я расскажу тебе, Митер, про человека, к которому мы направляемся. Его зовут Квер. Это, конечно, псевдоним, настоящего имени не знает никто. Квер – единственный из обычных людей, кого я могу назвать своим другом. Он – компьютерный гений, мой бессменный поставщик, к которому я обращаюсь, когда надо прикупить что‑нибудь для компа: Квер достаёт всё, что угодно, и продаёт недорого. Он может, наверное, устранить любую поломку.
Но основное его занятие – не торговля оборудованием и не помощь друзьям. Ты сам поймёшь, чем он зарабатывает на жизнь. Пока лишь намекну, что полиция Мидиаполиса дорого бы дала за его адресок.
Квер – просто уникальный человек. Единственный из всех, кого я знаю, кто не знаком с чувствами зависти, ненависти, ревности, мести... Как мог он выжить среди всех остальных, готовых рвать друг друга зубами?
Квер всегда поймёт и всегда порадуется за другого. Он – настоящее сокровище, и даже в Shaqe играет лишь немного хуже нас с Анри!
Но и общаясь с ним, я тоже надеваю маску... Играю роль меланхоличного человека – в меру весёлого и неплохо разбирающегося в компьютерах, у которого мало проблем и ещё меньше причин быть недовольным жизнью...
Тёмные переулки не более обитаемы, чем станция подземки, с которой мы выбрались на поверхность, а автобуса на ветхой остановке можно было ждать до утра. Районы В‑8‑В‑20 могли считаться респектабельными разве что лет пятнадцать назад, когда их только построили. Теперь же здесь селятся те, у кого нет денег на приличную квартиру, а также те, кто избегает ненужного внимания общества. Здесь все магазины похожи на тот, что был рядом со станцией – там мы с Анри купили по бутылочке газировки, чтобы веселее было идти – одноликие коробки с прилавками и ярко освещёнными витринами. Продавцы в них пронизывают каждого покупателя глазами насквозь, а из приличной еды есть только пирожки с мясом неизвестного происхождения.
Через десять минут блуждания по закоулкам мы постучали в ржавую металлическую дверь подвала одного из домов. Из прикреплённого к двери двумя блестящими болтами динамика раздался бодрый голос Лестера:
– Hay, menz. Antey, wat da peper zer wis U? (Привет, чуваки. Антей, что за перец там с тобой?)
– It's Corax, a trend da ya. Chill out, Lester, hi's da cul hosser. Com'on, laisse nus in! (Да это же Коракс, мой камрад. Успокойся, Лестер, он хороший человек. Давай, впускай нас!) – ответил я, повернувшись к скрытой в темноте видеокамере.
Анри‑Коракс изобразил улыбку и помахал дружественно рукой.
В двери что‑то щёлкнуло, и открылся проход в тёмный коридор. Когда дверь за Анри закрылась, включился свет. На какое‑то мгновение мы ослепли – да, отличная мера предосторожности! Непрошеный гость сразу оказывается обезоруженным!
Мы прошли в комнату, где нас встретили Квер и его команда.
Квер – очень худой, выше меня на голову. Несмотря на худобу, обладает немалой физической силой. Иногда мне кажется, что стальные мышцы прячутся внутри его костей. Он, как обычно, одет в облегающий фиолетовый (это его любимый цвет) комбинезон с пластиковыми вставками на груди и плечах, на массивном поясе – набор маленьких отвёрток и всевозможных инструментов, включая пачку дисков первой необходимости. Он улыбнулся, завидев меня... Да что там – он всегда улыбается! Незнакомец может подумать, что Квер – сущий добряк, которого легко обвести вокруг пальца. Однако, скажу тебе по секрету, Митер, Квер необыкновенно собран и целеустремлён, в сложных ситуациях – быстр и решителен. Вовсе не за красивые глазки он стал главарём своей банды.
Лестер – ближайший помощник Квера – совершенно обычный молодой паренёк: стандартное лицо, незапоминающийся голос, в меру добр, в меру трудолюбив... Единственное, что сразу привлекает в нём внимание, – это уши, которые торчат на его коротко стриженной голове, словно плавники гигантской рыбы. Он и подвижен, будто рыба в воде! Надо видеть, как порхают его пальцы над клавиатурой, как ловко он находит неожиданные решения!..
Эмили – высокая темноволосая девушка в шикарной кожаной одежде – копалась во внутренностях компьютера. Она лишь приподняла голову на звук наших шагов, кивнула и тут же погрузилась снова в сплетение проводков, торчавших из распотрошённого системного блока. Несколько плат, извлеченных из чрева блока, лежали на пустых пластиковых коробках. Эмили ковырялась каким‑то маленьким инструментом в одной из них, время от времени поглядывая на монитор. Мерцание его то усиливалось, то уменьшалось, не желая пропадать полностью.
Комната, в которую мы попали, освещалась синеватыми лампами, висевшими под потолком по всему периметру. Стены носили следы мощных уларов чем‑то металлическим. Кое‑где виднелись странные надписи – как будто писавший внезапно узнал важные сведения, но под рукой не оказалось ничего, чтобы зафиксировать их...
Вокруг находилось, по крайней мере, десять компов разной степени собранности. Стояли они на обычных чёрных столах, весьма удобных для работы. Имелись в комнате и четыре кресла на колесиках: в них легко перемешаться от компьютера к компьютеру, не вставая. На полу валялись всевозможные пакетики и пакеты, полупустые бутылки с газировкой и алкогольными напитками, а в углу живописно громоздились пустые коробки.
Я усмехнулся: не будь Эмили, обитатели этого помещения просто утонули бы в мусоре, потому что ленивы во всём, что не касается их электронных друзей.
Квер, отвернувшийся от своего компа, подкатил к нам на кресле с самой дружелюбной улыбкой, на какую только был способен:
– Hay, menz! It's great to see ya. Parlez me da trend da tu, Antey, I wanna nou hi'wel! (Привет, друзья! Мне очень приятно, что вы ко мне зашли. Жду не дождусь, когда ты мне расскажешь про своего друга, Антей!)
Я раскрыл ему военную тайну, рассказав, что Коракс – большой мой друг, которому я верю, как самому себе, что он был большим другом Анри и поселился в квартире Анри, потому что тот завещал её именно ему. Анри, стоявший за моим левым плечом, предпринимал отчаянные попытки не рассмеяться, глядя на кивающего сочувственно Квера.
– Oki, ya can calc da me. Any time, anizin (Хорошо. Ты можешь целиком рассчитывать на меня), – сказал Квер Анри. – Wanna some hardware? I can get any! (Может, хочешь какое‑нибудь оборудование для компа? Достану любое!)
Я отдал Кверу всё, что принёс по договорённости, и сообщил, что пришёл за кулером, потому что старый совсем испортился и больше гремит, чем охлаждает проц. Кулер нашёлся в шкафу у Лестера, и я быстренько откачал ему сотню кредитов (это вполне божеская цена: в фирменных салонах такие кулеры улетают по полторы сотки). Заодно, как бы невзначай, я расспрашивал Квера о городских новостях. Мы с Анри сидели на коробках, пили газировку и слушали нескончаемый поток информации, исходивший от Квера.
Начав с краткой характеристики недавно появившейся на компьютерном рынке аппаратуры, он продолжил сведениями о взломе системы выборов в администрацию полиса, потом рассказал о глючной карточке, которая ему недавно попалась, похвалил меня за пару новых миров, выложенных в Сеть на прошлой неделе, и наконец замолк. Только и ждавший этого момента Анри спросил, не слышал ли Квер чего интересного по работам над копированием разума человека в компьютер. Тот пожал плечами и посоветовал обратиться к Эмили.
Девушка на миг оторвалась от своей работы и, хитро подмигнув, заявила, что с удовольствием нам поможет, если только у нас ещё осталась газировка. «Ещё как осталась!» – ответил я, быстро допивая свою и отбирая бутылку у Анри.
«In a freim (Я мигом)!» – Эмили отложила плату и отключила свой полуразобранный комп. Взмахнув приглашающе рукой, она пошла в соседнюю комнату, где стоял самый мощный, наверное, в полисе агрегат. Рядом с ним поддерживалась стерильная чистота, а порядок, в котором лежали диски и оборудование, сразу говорил о том, кому всё это принадлежит. Пока мы волокли пару кресел из главной комнаты, Эмили налила себе газировки, достав из серого шкафчика матовый синий стакан.
Загрузив операционную систему, Эмили подключилась к общей базе данных, куда сбрасывали информацию все хакерские группы полиса. Любой парень из отдела сетевой безопасности отдал бы правый глаз за возможность хотя бы час в ней покопаться. Ты будешь смеяться, Митер, но даже я не смог дорваться до неё. Они пользуются какой‑то маломощной передающей системой, в которой передатчики соединены с основным сервером по‑старинке – проводами. Так что войти в базу можно только с нескольких терминалов во всём полисе. Ломать систему, чтобы подключиться – слишком хлопотно. Да и защита у них совсем не слабая. Остаётся только вздыхать, глядя на богатство информации, до которого руки коротки дотянуться.
Эмили быстро заработала пальчиками – она пользуется вместо клавиатуры новейшим устройством: на руку надевается сенсорный браслет, на пальцы крепятся чёрные стильные колечки. Каждая клавиша продублирована движением, словно в азбуке немых. Говорят, если потренироваться, то можно печатать текст быстрее, чем с клавы. Ну, нам‑то это ни к чему: диктовать из мозга через имплантант всё равно быстрее.
Через полчаса мы всё‑таки натолкнулись на короткую заметку, брошенную кем‑то под ником LOO!n. В ней сообщалось, что некто L3ssy ищет препарат под названием Morgana...
Вроде бы, ничего интересного, но Анри заявил, что этот препарат – сильный наркотик, стимулирующий умственную деятельность. Обладает кучей побочных эффектов. Запрещён к открытой продаже. Широко используется в полиции. Там с его помощью вводят преступника в транс и, подключив сканеры к голове, ведут допрос, получая ответы вопреки воле пациента. Препарат действует таким образом, что защитные барьеры мозга резко ослабевают, тем самым появляется возможность напрямую контактировать с компьютером – как было сказано в информации из Клана, к этому выводу пришли и те изобретатели, которых мы искали.
Там, Митер, ещё сообщалось, что эти орлы прилетели к нам из Анерополиса, который в ста шестидесяти километрах отсюда. Тамошние кланеры доблестно завалили операцию, спугнули дичь, а теперь расхлёбывать придётся нам с Анри, имея лишь несколько имён и название этой вот Морганы.
Поиск на имя L3ssy сразу дал какие‑то ссылки. Эмили щедро сбросила нам всё на диски, и мы собрались к себе – анализировать полученную информацию. Уже в дверях столкнулись с 2tre22, говоря попросту, Стрессом. Это последний незнакомый тебе член команды Квера.
Стресс – пухлощёкий человечек с горящими глазами, про которого так и хочется сказать – «налит жизнью». Он очень язвителен, и лишь близкие друзья, выработав нечто вроде иммунитета, могут безболезненно переносить его шуточки. Единственный, кто умеет поставить Стресса на место, это Анри. Ну, ты, Митер, и сам знаешь, что большей язвы, чем наш Анри, просто не бывает.
Стресс пришёл с пакетами еды, купленной для всей команды, и, увидев новое лицо, спросил, что это за пузан. Анри оч‑чень вежливо заявил, что он – продавец лекарства от чесотки, и тут же предложил Стрессу пару баночек. Стресс, как оказалось, чесотку лечить не хотел, равно как тиф, оспу и геморрой. На что Анри, пожав плечами, ответил: «Конечно, ведь с ними лучше...» С этими словами мы и покинули поле боя, оставив Стресса в полном недоумении.
По дороге обратно обсуждали наше задание. Чем мне особенно любезен наш Клан, так это обилием информации, которая щедро предлагается исполнителям!
– Не ной, – сурово заявил Анри, во всю хрустя чипсами. – Информацию просто надо уметь добывать... Посуди сам: исследования требуют дорогущей аппаратуры, да и Моргана недёшево стоит... Отсюда вывод?..
– Они должны просить у кого‑нибудь помощи или быть очень богатыми! – проявил я чудеса сообразительности.
– Правильно. Иногда, мой друг, ты бываешь исключительно догадлив... ‑. не скупился на комплименты Анри. – Богатых мало...Вращаются они в определённых кругах.. Если ты очень напряжёшь свои скудные мозги, то даже вспомнишь, кто из нас с ними общается.
– Уж не я ли?
– Браво, ты сегодня в ударе! – восхитился Анри. – Я бы с удовольствием тебе поаплодировал, но руки чипсами заняты... Эй, это не повод, чтобы без зазрения совести брать такими большими горстями!.. А я пока продолжу поиск через свои каналы. По счастью, большинство знакомых знают лишь бесподобный стиль моих электронных посланий в Сети, не имея представления о физическом носителе... – скромно заключил он. – Сейчас к тебе заскочим, скинем инфу, которую нам Эмили дала...
Вот, собственно, и всё о «прогулке». Кое‑что прояснилось. Заметь – без всякой стрельбы и насилия!
Я знаю твою точку зрения, Митер. Ты считаешь примерно так: пусть тебе попадётся побольше бандитов, из которых ты вышибешь дух. Это, Митер, юношеский максимализм! Мы не в полиции работаем. И чем меньше используем свои пистолеты, тем лучше. К тому же, если часто берёшь в руки оружие, то должен быть готов к тому, что рано или поздно найдётся человек, стреляющий быстрее и точнее тебя. Горе побеждённым!..
Вечер... Shaqe... Стакан руалы рядом с монитором... Свежая пачка леденцов с лимонным вкусом... Лунная соната за спиной... Жизнь прекрасна и удивительна, а Бетховен гениален!..
Ты умеешь так отдыхать, Митер? За полчаса восстанавливать душевные силы?.. Пожалуй, лишь владеющие искусством медитации Хранители могут понять и оценить моё одиночество...
Молчит коммуникатор, медленно чистится диск ноута, различные программы уничтожают всякий мусор тщательнее, чем моюсь я, вернувшись с улицы. Мне не надоедает регулярно переустанавливать систему. Она быстро забивается хламом – обрывками файлов, половинчатыми сбоями, отработанными данными и т.д. Тогда я стираю всё, возобновляя лишь необходимое.
Так и просится на язык аналогия с Апокалипсисом. Мир стал грязным, он кишел людским мусором, потребовалось очиститься... После Катастрофы оставалось только необходимое для выживания, ничего лишнего. Но постепенно возврашалось многое из того, что было 47 лет назад. Теперь жизнь практически восстановилась в прежнем объёме. Снова необходима очистка...
Так и с диском: приведёшь его в порядок, а через месяц глядишь – он опять грязный...
Обои на стенах приобретают приятный зелёный цвет, колышется трава...
Слайды напомнили один из моих миров – давно я там не был, пора навестить...
...Небо цвета ультрамарин. Ни единого облачка. Совершенство цвета.
Я сижу на свежесрубленном бревне. Лес обступает меня, он кажется бесконечным. Лишь три полосы прорезают его. 
Первая дорога ухолит на восток, сжатая стенами гигантских деревьев. Там всегда ветер – несмелый и одинокий. Одинокий – как те, кто ухолит туда... 
Напротив меня – дорога к лесному озеру. Сквозь редкие ветви я отлично вижу, как блестит вола, как отражаются в ней деревца, растущие на маленьких островках среди зеркальной глади. Там порхают маленькие забавные птички, они зачем‑то вьются над кустами... 
На запал ведёт третья дорога. Она быстро спускается вниз. Дальше лес кончается, и среди бескрайней равнины виден белостенный город с высокими тонкими башенками, устремлёнными к небу. Маленькие и большие, они покрыты лазурными крышами. Вьются разноцветные флаги, крутятся флюгеры... Я даже могу распознать, где городская ратуша, а где башни бесконечно мудрых волшебников... 
Нет, я не пойлу ни по одной из этих дорог. Я останусь сидеть на брёвнышке, вдыхать приятный запах свежесрубленного дерева и смятой травы... 
Это мой мир. Если захочу, могу заставить замолчать пикал за спиной... Могу приказать величавому орлу неспешно пролететь в небе над головой... Могу разрешить пройти в город колдуну в алой широкополой шляпе, стучащему в такт шагам сучковатым посохом... Могу остановить пилигрима в серой рясе, бредущего на восток... 
Но зачем?.. Лишь когда всё это будет происходить само собой, только тогда и придёт радость... Пусть мир не замечает своего создателя, который просто сидит и строгает ножом кору с прутика... 
...Я провёл всего десять минут на лесной поляне, но замечательнейшим образом отдохнул. Всё же программы, которые я использовал в работе над этим миром, весьма удачны. Пауки после объединения кланов передали нам несколько своих новинок в области гипнотического воздействия на мозг человека. Как ты помнишь, с помощью этих программ они даже могли убивать противника. Правда, эффективность сильно зависела от того, входит ли человек в Сеть обычным образом или в виртуальном шлеме. Мои миры посещают в самых лучших виртуальных костюмах, так что здесь эффективность на максимуме.
Я обычно пользуюсь программами подбора цветов, задавая желаемый результат. В свои миры я также встраиваю программы успокоительного характера, способствующие глубокому погружению в виртуальность, хотя полного разрыва с реальностью, чреватого разрушением психики, стараюсь избегать.
У меня иногда возникает чувство, будто я всегда внутри своей компьютерной программы – ее главный персонаж. Я начинаю путать виртуальность и реальность – не вполне обычное дело для Нейроманта, не так ли? Поэтому я избегаю копировать материальные миры.
К примеру, велик соблазн создать детальный аналог своего дома, но тогда я точно сойду с ума. Боюсь стать игрушкой психоза, боюсь полного отождествления виртуальности и реальности на уровне подсознания, и так деформированного частыми погружениями...
Нет, для нормальных людей чувствовать разницу между реальностью и виртуальностью необходимо. Сама идея виртуальности зависит от этого. Ведь если воспринимать виртуальность как реальность, то и реагировать придётся соответствующим образом! О какой же релаксации, о каком сбрасывании эмоций тогда может идти речь? Возобладают расчёт ходов и анализ ситуации. А это – прямая дорога к психическому срыву!
Я не голословен: тот же Shaqe – всего лишь игра, но при ответственных дуэлях нервное напряжение позволяет нормально стрелять только час, потом падают реакция и точность.
Правда, нельзя не учитывать и следующее обстоятельство. Есть два вида людей. Одним не хватает эмоций в реальной жизни, и потому они играют «на результат», напрягая все свои силы. Другие играют, отдыхая от напряжений обыденности – «на красоту».
Лично я отношусь ко вторым. Игра (шахматы или Shaqe) – лучшее средство разгрузки мозга. Десять минут – и он свеж, как после пробуждения ранним утром!.. Проблема многих в том, что они не умеют его снова быстро включить в работу, отсюда распространённое заблуждение – дескать, игры отвлекают от жизни...
Ладно. Сегодня надо лечь спать пораньше – предстоит тяжёлый день...
Проснулся я за десять минут до 8 часов. Просто лежал, глядя в потолок. Таяли секунды, падая на лоб и глаза. В 8 включилась аудиосистема, с постепенным нарастанием громкости зазвучала песня... Плотный звук, очень плотный и сочный, который сразу бодрит просыпающееся сознание. Эффект шипучего напитка, бьющего пеной через край бокала...
Бутылочка молока из холодильника приятно обжигает язык, уничтожая вкус зубной пасты. На столе остаются несколько непослушных крошек от мягкой булочки...
Пока я шатаюсь туда‑сюда по квартире, собираясь с мыслями, ноут включает радио, идёт краткий обзор новостей. Я не терплю телевидение, и телевизор себе покупать не стал. Новости лучше узнавать по радио – там им отводится всего пять минут, ведущие лишь сообщают факты, не пытаясь навязывать свою точку зрения.
"Вчера около 15 часов в районе станции метро В‑14 произошла перестрелка между полицией и преступными элементами. Комиссар Гарри Леоне заявил, что никакой опасности для жителей района больше нет и можно вернуться в свои дома.
Переходим к новостям на финансовых рынках..." – Внезапно зазвучал сигнал получения сообщения. Несколькими скупыми строчками кто‑то из кланеров извещал, что этим утром нашли тело убитого ночью Дориана. Он был одним из немногих Нейромантов, к которым я не испытываю дружеских чувств. Никогда этого, конечно, не показывал, и он считал меня своим товарищем...
Перед глазами возник образ высокого, худого человека с коротко стриженными чёрными волосами и мощными линзами в глазах – Дориан почему‑то не мог ничего сделать: несколько операций закончились безуспешно, зрение неизменно падало до минус четырёх, поэтому он и ходил с линзами.
Дориан был разрублен пополам – от ключицы до бедра. Так убивают Хранители... Плата осталась неповрежденной, всё обойдётся заменой физического носителя... Ума не приложу, что делал Дориан ночью в каком‑то переулке?.. Если убивал Хранитель, то почему не уничтожен имплантант, как обычно? Может быть, он не знал, что перед ним Нейромант? Тогда почему напал? Загадка...
В том, что напали именно на Дориана, а не наоборот, сомнений не было: пистолет он даже не успел достать из кобуры...
Я выключил ноут и вышел из дома...
Проклятая пробка на шоссе 34‑70! Испортила всё это утро! Лучший час дня, а с места я не могу сдвинуться ни на дюйм. Остаётся одно: рассказать тебе, куда я еду в такую рань.
Дело в том, что я делаю свои виртуальные миры, в основном по заказам некой мощной компании, другие работы – временные. Пришлось сказать, что нас целая группа, которую я и представляю. Иначе бы в фирме не поверили, что я один за неделю справляюсь с тем, над чем два месяца бьются сотни две высококлассных программистов. Выбранная роль – обычный деловой человек, который своего не упустит, очень насмешлив и желчен, хотя и не больше других. Я неплохо зарабатываю – ведь плата рассчитана на коллектив компьютерных знатоков. Заодно ставлю защиту на свои миры, проверяю их работоспособность, вношу некоторые изменения... В общем, есть чем заниматься дома.
В компанию я езжу сдавать новые наработки. Сейчас в кармане моей куртки лежит пара дисков с солнечным городом в арабском стиле. Я использовал несколько энциклопедий, взятых в Клане. В результате появились глиняные дувалы, резные минареты и изумрудная мозаика... Я скажу, что это – просто работа моего воображения, никогда не существовавший фантастический мир.
Город сегодня загрузят в Сеть, и за смешную плату – 20 кредитов в месяц – люди получат возможность гулять по раскалённым улицам, отдыхая душой... Новый мир поддерживает все существующие на сегодняшний день устройства для погружения в виртуальную реальность, плюс я вставил туда пару притягивающих программ. Сами по себе они не обладают никаким наркотическим эффектом, лишь немного раздражают нужные центры мозга. Если человек доволен своей реальной жизнью, то эти программы не вызывают эффекта привыкания. Но если он ненавидит кружащиеся по ночам снежинки, то каждый день будет окунаться в мой солнечный мир. На счёт компании соответственно закапают денежки, толика которых перепадёт и мне. Слава Анри, в своё время обучившего меня таким словам, как «процент от сборов»: я смог выбить из компании вдесятеро больше, чем они мне предлагали...
Пробка наконец рассосалась, и через двадцать минут я окажусь в окружении накрахмаленных воротничков и очков в золотой оправе.
Маленький автомобильный радар сканировал загруженную улицу и, найдя подходящее по габаритам место, бортовой компьютер самостоятельно втиснул туда мою машину.
Страдающий катарактой секретарь похвастался новыми очками. В них планка движется вертикально со скоростью 50 раз за секунду: глаза, больные катарактой, лучше видят в узкую шёлку и при рассеянном свете. Этот человек очень невезуч: месяц назад ему сделали операцию по трансплантации почки, ткань не прижилась, началось отторжение. Теперь ему придётся судиться, чтобы по гарантии сделали другую операцию бесплатно.
Ещё один повод напомнить тебе, Митер, насколько мы гуманнее обычных людей. Последние лечатся, используя органы, которые получены либо против желания пациентов, либо за мизерную плату. Мы же всегда обходимся без насилия и не угнетаем волю будущих физических носителей: у них её просто нет изначально...
Господин Перкинс, начальник отдела, уже был на своём месте. Это тучный, неповоротливый человек импозантного вида. Великолепный кожаный пиджак, сверкающая белизной рубашка, бриллиантовая булавка в галстуке и роскошные запонки, отделанные серебром... Внешний вид свидетельствует о хороших отношениях с женой. Приятная женщина, она прямо‑таки холит своего мужа, потому что аккуратности Перкинс никогда не учился. Стоит ей не досмотреть, и он появляется на работе в неподобранном под костюм галстуке или в несвежей рубашке. Хорошие веши он очень любит, вот только ухаживать за ними не умеет.
Перкинс дохнул мне в лицо дымом из замечательной трубки красного дерева с золотым мундштуком и показал распечатку годового баланса. Он вынужден был признать, что с каждым моим новым миром прибыли компании увеличиваются. Я усмехнулся и похвалил его работу. Этот человек просто волшебник цифр. Он может, наверное, перевести в цифры даже гнев, печаль и любовь! Совсем как компьютер. И почти как я. Ничего удивительного: в конце концов всё замешано на импульсах...
Был здесь и мой любимый объект для наблюдений – некто Кристофер, мелкий курьер. На каждое действие (физическое или умственное) у него выставлена трёхсекундная задержка. Когда при нём рассказывают нечто забавное и все начинают смеяться, он лишь морщит лоб, вникая в суть анекдота... Когда ему что‑нибудь говорят, он обязательно переспрашивает, но не успеет собеседник повторить последнюю фразу, как до Кристофера, что называется, «доходит» – это выражается блаженной улыбкой на его лице и понимающим «А‑а...». Хотя, может быть, просто сам я думаю слишком быстро, отчего остальные и кажутся тугодумами.
В компании я просидел до 15 часов. Сначала вкачивал новый мир в Сеть, потом проверял работу старых. Эти хакеры – сущие бестии: уже раз пятнадцать ломали защиту сервера и заходили бесплатно или «вешали» всю систему. Если ты думаешь, что достаточно быть Нейромантом, чтобы играючи защищаться от их атак, то ошибаешься. Не надо путать инструмент и умение. В конце концов никакой имплантант не заменит вкус дизайнера или глаз художника.
Обедать я заехал в неплохой тихий клуб, где посетители имеют обыкновение пить маленькие рюмочки коктейлей, одна капля которых, кажется, может заставить мертвеца вскочить и исполнить чака‑чаку. Я предпочитаю минералку с лимоном. Каждый день выпиваю около пяти литров её – это благотворно влияет на общий тонус и работу мозга. Наконец, мне просто приятно.
Если тебе интересно, клуб называется «Октос». Его эмблема – изящная октограмма, начертанная тонкими линиями на деталях интерьера и высоких стаканах с напитками. Обстановка здесь модерновая – несколько стеклянных, пронизанных светящейся паутиной плоскостей пересекают друг друга под причудливыми углами. Зайди сюда, если когда‑нибудь окажешься в Мидиаполисе. Только тут умеют хорошо готовить пропитанное соусом филе поросёнка в обрамлении разнообразных сортов сыра, декорированного зеленью. Мясо в соусе обретает мягкость и неповторимую нежность, оно просто тает во рту, не теряя при этом природного вкуса. В качестве закуски можно взять и прелестные жульены, лучшие из всех, что я пробовал в других клубах и ресторанах.
Дома я первым делом сыграл пару партий в шахматы. Победил, как всегда, компьютер, но я сопротивлялся гораздо яростнее. Скоро, кажется, побью очередной уровень, придётся снова поднимать планку искусственного интеллекта.
Потом я творил новый мир. Этот мир – мой собственный, вряд ли он понравится ещё кому‑нибудь...
...Небо кажется низким, словно это стеклянный купол, на котором нарисованы луна и звёзды. Его цвет – чёрный бархат. Было очень трудно подобрать именно такой оттенок чёрного – печальный и спокойный.
Ветер носится по бескрайней ледяной пустыне – счастливый и свободный. Он щедро осыпает свой путь настоящим снегом – белым и пушистым, колючим и искрящимся в ярком свете луны. 
Здесь никогда не бывает дня – вечная луна парит над белыми полями. 
Лишь иногда, когда мне хочется отдохнуть, я поднимаюсь на одинокий утёс – твердыню из белого камня и льда, возвышающуюся над замёрзшим морем. Получив разрешение великого меня, совершается самое прекрасное в мире священнодейство: рассвет и закат плавно перетекают друг в друга. Можно стоять на вершине утёса, закутавшись в чёрный плащ с меховой опушкой, стоять и следить немигающими глазами за тем, как солнце нехотя выплывает из‑за близкого горизонта, заливая лёд моря золотом, а потом ухолит обратно. Главное здесь – не солнце, а те полчаса перед его появлением или после захода: проблески в облаках, лёгкий туман, застывающий в растерянности или в раздумье ветер... 
Хочу сегодня попробовать – не лучше ли станет закат, если добавить на запале далёкий лес – естественно, сказочный? Наверное, лучше: солнечные лучи будут бликами бегать по веткам. 
«Однажды я за один день видел заход солнца сорок три раза!.. Знаешь... когда станет очень грустно, хорошо поглядеть, как заходит солнце...» Это так, bonhomme , но настолько грустно мне не было ещё никогда. А любоваться закатом здесь можно даже больше, чем тысячу четыреста сорок раз за двадцать четыре часа... 
А на востоке я недавно разместил горы. Там, среди ущелий, есть пещера, в которой кто‑то спит в хрустальном гробу на серебряных цепях. Я не буду будить, сладких снов... 
Проклятье, хотел провести в своём мире час, а просидел весь день! У Алины меня, наверное, уже заждались...
Когда я вошёл в вестибюль здания, по лестнице, покрытой тёмно‑синим с серебром ковром, спускались, весело болтая, Эдгар и Фиона.
– О, Антей! – воскликнула Фиона, едва стеклянные двери пропустили меня внутрь. – Какая удачная встреча, мой друг! Уже целый час мы с доном Эдгаром ждём вас, только представьте!
– Разве что‑то произошло?
– Нет‑нет, – мягко улыбнулся Эдгар. – Просто мы решили сегодня не сидеть здесь, а прогуляться ради разнообразия... Я недавно в районе станции F‑4 нашёл замечательный ресторан и буду чувствовать себя последним негодяем, если не свожу туда своих друзей!
– Вот как?
– Да‑да, – поддержала Фиона. – Мы вас ждали, а потом нам надоело, и мы собрались идти вдвоём.
– Предлагаю ехать на моей машине, – предложил Эдгар. – Думаю, возражений не будет?
Возражений не было, хотя на ум и пришло воспоминание, что Дориан убит вчера ночью Хранителями... Но Эдгар слишком благороден и не станет заманивать меня в западню столь безыскусно... Если, конечно, его благородство – не комедия с самого начала. Посмотрим...
Вскоре мы уже неслись через чёрные улицы среди тысяч других машин. Фиона восседала на переднем сиденье шикарного Dorn ATT. Я с удобством устроился на заднем и вёл непринуждённую беседу с Эдгаром и девушкой, положив локти на высокие спинки их кресел. Ужин в ресторане на троих не входил в мои сегодняшние планы: было бы неплохо хорошенько прощупать элитарных гостей, дабы скорее выяснить что‑нибудь по заданию Клана... С другой стороны, почему бы не доставить себе удовольствие?
Яркие огни шоссе чередовались непроглядным мраком коротких переулков, когда Эдгар мастерски срезал дорогу. Через пять‑десять минут мы уже сидели в ресторане.
В голове опять мелькнула мыслишка, что по своему почину Эдгар меня вряд ли убьёт, а вот по приказу Клана – запросто. У них ведь жёсткая иерархия и беспрекословное подчинение...
Мне не очень пришлись по душе низкие потолки помещения и чересчур вычурный дизайн – сплошь золотые завитки и тёмный бархат. Эдгар заказал загодя столик в углу, и мы по достоинству оценили мягкие удобные диванчики. Пока исполняли наши заказы, Эдгар достал из кармана небольшую шахматную доску.
– Вы как‑то обмолвились, что неплохо играете, – сказал он, расставляя искусно сделанные золотые и серебряные фигурки.
– А вы хотите проверить мои слова?
– Да, это будет неплохим развлечением. Фиона, ты умеешь играть в шахматы?
Фиона ловко подхватила серебряную фигурку королевы и усмехнулась:
– Я знаю, какая фигура как ходит, но не более того.
– Начинайте белыми, мой друг. Я так привык играть чёрными, что прошу вас уступить их мне, – великодушно предложил Эдгар, выстроив шеренги.
Я двинул серебряную пешку на d4 и спросил как бы невзначай:
– А что за новости у Алины? О чём говорят, кто пришёл сегодня? Вы даже не дали мне поприветствовать хозяйку, так что удовлетворяйте теперь мой информационный голод!
Эдгар поставил коня на f6. Индийская защита. Что ж, вторая пешка на с4.
– Сегодня был господин Кларенс, помните его? – спросила Фиона.
– Нет, хотя где‑то слышал это имя, – ответил я, наблюдая за тем, как Эдгар перемешает свою пешку на e6, и тут же занял конём поле c3: в индийской защите я дока!.. Ставлю тысячу против одного, что следующим ходом офицера на b4 Эдгар свяжет моего коня!
Так и есть.
– Ну как же, Антей, вам его представляли две недели назад! Он еще загорелся идеей поработать с вами!
Моя пешка на a3. Агрессивный Эдгар съедает коня.
– Не помню что‑то, чего он хотел... – мне лень напрягать память. – И вообще, кто он такой?
– Великолепный музыкант. Один из немногих, кто работает с живыми инструментами. Своей игрой на скрипке Кларенс вводит меня в транс, – вмешался Эдгар, оглаживая бородку. – О, вы всё‑таки съели моего несчастного офицера!.. Ладно, будем спокойнее. Пешка на b6.
– Кларенс предложил вам написать программу, передающую музыку в цветовых образах, – вспомнила Фиона. – Он собирается выступить в Мальтин‑холле через неделю. Там установят огромный экран, на котором будут сплетаться самые неожиданные узоры в такт скрипичной музыке.
– Но ведь есть уже много таких программ... Пешка на e3!
Эдгар тут же выдвинул свою пешку на d5 и сказал:
– Кларенс считает, что все они неточно передают настроение и нечётко реагируют на звук.
Я вывел офицера на g5 и позволил себе удивиться:
– А при чём тут я? Никогда не считал себя спецом по звуковым программам!
Пешка Эдгара замерла на h6, а Фиона объяснила, что Кларенс находится под впечатлением многочисленных восторгов по поводу меня.
– Пока вы отсутствовали, только и разговоров было, что о ваших мирах! – улыбаясь, закончила она.
– Вот как? – Офицер отодвинулся на Ь4.
– Да‑да, ведь они просто замечательны!
– Не стану вам сейчас читать лекцию, но виртуальность пагубно влияет на психическое здоровье личности, – проворчал Эдгар, с раздражением ставя своего офицера на a6. Конечно, Хранитель не мог не высказаться.
– С чего бы это? – спросила его Фиона, весело откидывая со лба волосы. – Чем не нравится вам виртуальность, Эдгар? Она может успокаивать нервы, снимать стрессы... Посидишь минут десять в садике Антея – и тоска вдруг отступит...
Я поставил пешку на е4 и тихо произнёс, переходя на «ты» и не отрывая глаз от доски:
– Разве ты, Фиона, знаешь, что такое тоска? Разве ты не всегда такая светлая?
Быстрый неожиданный взгляд – и я успеваю заметить, как она на мгновение смутилась, а щёки покрылись лёгким румянцем, который был бы не виден, не будь рядом с нею яркого светильника.
Эдгар молча съел своим офицером мою пешку на с4.
– Вы не ответили, Эдгар, что вам не нравится в виртуальности? – быстро спросила Фиона, прерывая затянувшуюся паузу.
Очень досаждает мне этот золотой офицер на с4!.. Нет, его определённо надо снимать! Своим офицером! Заодно ослаблю позицию противника.
Как и ожидалось, Эдгар офицера съел пешкой, оставляя мой центр полным сил и непробиваемым. Теперь надо подумать... Если я пойду е4‑е5, Эдгар обязательно ответит g5, а потом, что бы я ни сделал, выведет своего коня на d5. А если я... шах королевой на а4? Всё‑таки Эдгар ведёт на одну пешку, недостачу надо компенсировать...
– Виртуальность – это суррогат, который заставляет человека меньше внимания уделять настоящей жизни. Это подмена реальных чувств выдуманными, – наставительно изрёк Эдгар, закрываясь от шаха королевой.
Моя королева сбивает его пешку на с4.
– Виртуальность не подменяет чувств, она – иная реальность. Полноценный мир со своими законами! – не выдерживаю я.
– Люди из‑за неё уже не могут полноценно мыслить и бороться в реальном мире. Они бегут от проблем, населяют своё сознание выдуманными образами, в то время как ловкие политиканы ведут их туда, куда им надо! – с этими словами Эдгар поставил свою королеву на c6, предлагая обмен.
Он мне сейчас совершенно невыгоден: Эдгар сможет прорваться своим конём к с4, и тогда мой центр будет уничтожен. Поэтому лучше просто отойти на d3.
– Виртуальность негативно влияет на психику человека. Сколько уже зарегистрировано случаев, когда люди умирали от сердечных приступов во время нахождения в виртуальности!.. Молодое поколение, проводящее большую часть времени за мониторами, растёт слабым и неприспособленным к жизни. Оно безоговорочно верит всему, что говорят по телевизионным каналам; оно следует идеалам, которые ему навязали; оно полагает ценностями иллюзорные суррогаты! – Эдгар поставил коня на d7.
– Случаи, когда человек умирал перед экраном, вовсе не связаны с виртуальностью. Тут действуют причины личного и имущественного характера, провоцирующие суициды безотносительно к компьютеру, – ответил я Эдгару, решительно водружая своего коня на е2. – В том, что нынешнее поколение растёт более слабым, чем предыдущие, виновато не увлечение компьютерами, а кардинальные изменения социума. В частности, в современном обществе резко уменьшилась роль физической силы. Те же болезни, от которых можно спастись поддержанием тела в хорошей физической форме, теперь легко излечиваются препаратами. Так что виртуальность и здесь ни при чём... Более того, она не навязывает никому свою точку зрения, потому что у неё нет ни точки зрения, ни морали, ни разума. Она бестелесна и безлика... Что касается политики... сегодня она состоит не из инструментов подчинения воли граждан, а из средств формирования такой воли, которая нужна власти. С самого детства ведётся планомерное зомбирование и сведение к общему – однородной толпой легче управлять, проще удовлетворять её потребности!
Эдгар провёл свою ладью на d8 и сказал довольно раздражённо:
– Но вы ведь не будете отрицать, что виртуальная реальность пагубно воздействует на психику и порождает различные заболевания рассудка?
– Какие же?
– Виртуальность невозможна без мощных устройств, которые волей‑неволей влияют на мозг, заставляя его принимать реальность нереального. Всё больше появляется больных, которые не уверены, реальна их жизнь, или она – виртуальная оболочка сознания, галлюцинирующего внутри неподвижного тела.
Я ответил на его ход рокировкой, а на его слова – старинной легендой про человека, которому приснилось, будто он – жук. Потом человек никак не мог понять, кто он на самом деле: жук, которому снится, что он человек, или человек, которому снится, что он жук.
Фиона тут же поинтересовалась, что такое жук, и Эдгару пришлось долго объяснять ей... Да, в наше время, кроме людей, существуют лишь микробы да хищные крысы подземного полиса. Мы даже мясо выращиваем искусственным путём в специальных лабораториях.
Эдгар пешкой на а5 пресёк возможность проникновения моей королевы на a6.
– Виртуальность, – сказал он, беря у официанта бокал светлого вина, – это наркотик, отличающийся от остальных только тем, что не оставляет явных следов в организме. Виртуальность ближе к гипнотической разновидности наркотиков... слышали, конечно, об устройствах мигания света с большой частотой?.. Я наблюдал как‑то за одним моим знакомым – фанатом всяких компьютерных технологий. Однажды у него сломался компьютер и пришлось отдать его в починку. Этот человек, лишившись любимой игрушки, бесцельно слонялся из комнаты в комнату, не зная, чем себя занять. Процесс сопровождался резким спадом мыслительной деятельности, подавленным состоянием, потерей сна и аппетита. Налицо были практически все признаки наркомана, лишённого очередной дозы.
Я взял холодный стакан минералки с газом и плавающей долькой лимона, потянул освежающую жидкость через трубочку. Потом медленно, плавным движением руки, поставил королеву на с2, наслаждаясь покоем, вкусом воды, мягким сиянием серебряной фигурки в пальцах... Как, в сущности, легко получать от жизни удовольствие – от каждого её мига, наполненного бесконечным букетом ощущений! Именно мелочи, осколки впечатлений формируют единственное и неповторимое настроение, которого я стараюсь добиться в своих мирах. Я стремлюсь, чтобы мир был целостным, не распадался в деталях, а совокупно воздействовал на человека, навсегда оставляя в памяти яркий отпечаток...
– А что скажете вы, Фиона? Наша тихоня сегодня что‑то почти не вмешивается в разговор! – попытался я разрядить атмосферу.
Девушка отпила немного из своего бокала – она заказала какой‑то жёлто‑оранжевый сок – и улыбнулась:
– Мне просто приятно вас слушать... Я даже не знаю, чью сторону принять...
– А как ты думаешь, Фиона, благотворно ли влияют виртуальные миры на психику человека? – спросил Эдгар.
– По‑моему, они прекрасно успокаивают нервы.
– Разве нет других способов успокоиться и расслабиться? Разве нет великих картин, берущих за сердце произведений музыки, книг, которые поглощают тебя всего без остатка? Разве культура, которую сохранило человечество, не способна лучше успокоить человека, чем виртуальность?.. Не верю, что иллюзии не уступают лучшим образцам искусства!
Королева Эдгара заняла с4.
– Я не могу вам сказать, чем виртуальность лучше искусства, – признала Фиона.
– Дело, Эдгар, в подсознании человека, – вступился я. – Мне по роду деятельности пришлось познакомиться с многочисленными исследованиями по психологии. Есть определённое противопоставление классического искусства и виртуальности, которую я тоже считаю искусством... Вы впадаете в серьёзное заблуждение, когда пытаетесь определить своё отношение ко всей виртуальности сразу. Ведь вы не можете сказать, что вам нравится любая литература и любые картины? В каждом виде художественного творчества есть массовая часть, понятная большинству, а есть немногочисленные шедевры... Виртуальность не имеет за своей спиной столько столетий развития, как другие виды искусств, но Апокалипсис устранил в значительной степени диспропорцию. В первые годы после него необходимо было лишь то, что приносит практическую пользу и помогает выжить. Поэтому в контраст высокому уровню всем доступной науки, культура и искусство стали уделом избранных, сохранившись лишь в сердцах тех, кто истинно любил их и мог себе позволить больше думать об умозрительном, чем о насущном... Вот вы, Эдгар, говорили о картинах, книгах... Неужели вы думаете, что все знают шедевры и преклоняются перед ними? Люди забыли имена художников, писателей, музыкантов... Лишь элита общества ещё помнит их... А виртуальность не требует знания имён её основателей, основных направлений и т.п. Человек просто воспринимает её. Схожая ситуация с кино и телевидением. По этой причине виртуальность находит очень широкий круг потребителей, становится коммерчески выгодной, и потому появляются такие её виды, которые сделаны не ради искусства, а ради денег. Это попса – обычное явление в любом творчестве. Она есть везде! Но ведь за простенькие книжечки вы не будете ругать всю литературу в целом?..
Пешка на f4. Эдгар допил вино и улыбнулся:
– А чем тогда вы объясните состояние моего знакомого?..
Ладья на с8.
– Вы совершаете ошибку, Эдгар. Виртуальность не виновата в грехах людей. Если ваш знакомый не смог найти в жизни занятия по душе, кроме компьютера, то это говорит лишь о его ущербности. Например, для меня виртуальность не заменяет радости общения с приятными людьми, чтения и музыки – она вообще ничего не заменяет! А если и отвлекает человека от реальной жизни – тем лучше, потому что его не зомбируют, не формируют исподтишка его сознание. Пусть лучше фанат целыми днями сидит в Сети, чем таращится в телевизор, глотая чужое мнение о жизни... Рассмотрим проблему с другой стороны. А что такое сон, Эдгар? Почему люди так любят о них рассказывать, пытаются толковать их? Многие и просыпаются‑то с неохотой. Покидая сны, проклинают жестокий мир... А виртуальность даёт возможность управлять своим сном, при этом психическое и нравственное развитие личности не останавливается. Виртуальность пробуждает бездействующие клетки мозга, она выявляет в человеке беспредельность его возможностей!.. И третье. В виртуальности больше необъяснимого, чем в других видах искусства, в ней очень много интуиции, инстинктов, подсознательных действий. Она позволяет забыть о теле, сделать первый шаг по пути превращения в нечто большее, чем обычный смертный!..
Я осёкся и, чтобы заполнить паузу, сделал ход на f5. Вот ведь чуть было не проболтался об открытии, которое недавно сделал! Впрочем, о нём чуть позже... Сейчас на доске развернётся самая интересная часть партии. Фиона об этом и не догадывается, наблюдая за передвижениями фигур. Я сделал ход, которого так долго ждал Эдгар, и теперь он начнёт свою атаку на центр. Всё решится в зависимости оттого, сработает ли сюрприз, который я для него приготовил. Или в позиции есть нечто, чего я не предусмотрел?
Эдгар выпил ещё глоток вина, поставил бокал и склонился над позицией. Его умные глаза засветились искорками близкой победы. Рука уверенно протянулась к доске и сделала шаг пешкой на с5. Я тут же съел её, будто решил отдать в жертву свою пешку на е4. Эдгар, естественно, её убил королевой, нацелясь на мою – беззащитную. В его начинающей седеть бородке спряталась торжествующая улыбка, готовая вырваться наружу. Я в ответ взял пешкой его коня на f6.  Эдгар пожал плечами, и моя королева ушла с доски. Зато бешеная пешка продолжила кровавый поход, теперь угрожая ладье, готовясь дойти до восьмого ряда и открывая важную диагональ офицеру. Теперь я заранее знаю все действия Эдгара до самого конца партии. Ему ничего не остаётся, как поставить ладью против пешки.
Мой конь атаковал его королеву, открывая линию Е со стоящим в конце неё золотым королём. Эдгар вынужденно закрывается королевой – одна из моих ладей непринуждённо шагает с а1 на е1. Эдгару приходится защищать королеву, ставя коня на с5. Но я желаю крови – падает королева, сбитая ладьёй, которую уничтожает конь Эдгара. Моя последняя ладья прочно занимает линию Е. Эдгар съедает пешку на g7, но ничто его уже не спасёт: моя ладья на е4 ставит точку в этой партии.
– Всё, дальше, я думаю, играть нет смысла.
– Вы самоуверенны, – досадует Эдгар. – Но, к сожалению, на этот раз правы. Признаю своё поражение. В игре – не в споре.
– Так и не верите в силу виртуальности.?
– Наоборот. Верю – и боюсь!..
Мы просидели в ресторане ещё час, потом пошли к машине: рядом с рестораном стоянки были забиты, и Эдгар поставил её в соседнем переулке. Но то ли мы ошиблись переулком, то ли машину угнали – её мы не нашли. Эдгар сказал, что хорошо помнит место парковки, и мы углубились в темноту.
Внезапно за спиной раздался шум железных шагов. Я попросил Эдгара и Фиону спрятаться в нишу в стене дома. Они не слышали ничего: звук улавливал мой имплантант, анализируя колебания воздуха. Но через несколько мгновений звяканье металла по асфальту сделалось отчётливым. Фонарь синим маревом осветил хромированную сталь человекоподобного киборга, вышедшего из‑за угла. Высотой в два с лишним метра, оснащённый парой тяжёлых пулемётов с внушительным боезапасом... Таких поставляет в полицию полиса клан Оружейников.
Наше счастье, что он был не на патрулировании улиц, а шёл куда‑то, не отвлекаясь на окружающую обстановку: его тепловые сканеры мигом бы нас засекли. Мне не очень хотелось проверять, пробьёт ли пуля из Holtzer&Shultz легированную сталь оболочки его электронного мозга...

...Sharks patrol these waters, 
Sharks patrol these waters... 

Эти замечательные роботы сделаны по принципу нервной сети – по аналогии с человеческим позвоночником. Мыслят они, правда, шаблонно, но не промахиваются. Ходячий бот из Shaqe. Вот если бы программировать их интеллект дали нам, мы бы сделали непобедимых бойцов: нам ведь ничего не стоит вставить в электронную начинку киборга отпечаток сознания нашего опытного воина, который несравненно лучше любого искусственного интеллекта.
Мы выбрались из углубления, когда стихли шаги, и благополучно дошли до машины Эдгара...
На следующий лень я просидел дома до обеда, читая книги. Вот это действительно наркотик – не могу долго не читать что‑нибудь интересное, причём художественную литературу не люблю. Все эти выдуманные сюжеты, поступки, показанные через кривое зеркало характера писателя, неправдоподобные чувства... Я предпочитаю книги по психологии и научные исследования в области электроники, а в качестве развлечения – труды по истории мира до Апокалипсиса. Потом я распечатал из Сети несколько юмористических рассказов, чтобы немного разгрузить мозг после чтения умных книжек, в которых нет ни картинок, ни диалогов. Удобно устроился на диванчике, украсил тумбочку руалой и коробкой шоколадных конфет, включил ненавязчивый ambient и не вставал до тех пор, пока коробка не опустела наполовину, а рассказы как‑то неожиданно не кончились... Да, всё‑таки есть в нашем мире писатели, способные заставить меня смеяться! Небось, довольно странное зрелище являла моя квартира – во всех комнатах тихо и темно, лишь в одной горит свет и оттуда временами раздаётся хохот...
Отобедав, я немного порыскал по Сети в поисках чего‑нибудь интересного, просмотрел новостные сайты и рекламу компаний, торгующих новинками электроники. В пять часов встал, оделся и ушёл на традиционную прогулку по городу.
Я оставил машину в центральном районе и зашагал по улицам. С переносного жесткого диска в мозг лилась негромкая музыка. Её назначение – заглушать окружающие звуки, чтобы обрывки чужих разговоров не мешали прогулке. В маленьком магазинчике с серебряным колокольчиком над стеклянной дверью купил пакетик ирисок и дальше с удовольствием ощущал во рту замечательный аромат. Легкомысленно перепрыгивал из фиолетового в зелёное пятно, из зелёного в розовое – неоновые рекламы, как обычно, сопутствовали мне. На высоком небоскрёбе обнаружился огромный экран, по которому крутили ролики, рекламировавшие сигареты, вино, потом что‑то ещё... Интересно, а если смотреть на улицу из окон, закрытых этим экраном, что увидишь?.. Надо бы спросить у Квера о принципе его работы... Рядом – столпотворение очередной автомобильной пробки. Даже сквозь музыку доносятся проклятия и смех. Некоторые водители, пользуясь случаем, выбегают из машин, чтобы заказать горячую пиццу в соседней пиццерии. Я прохожу мимо образовавшейся очереди, бросаю взгляд налево. Музыкальный магазин. Никогда не захожу в подобные заведения, предпочитаю покупать музыку в Сети, закачивая себе самые лучшие новинки... Ириски просто изумительны! Замечательный вкус... не прилипают к зубам... Надо будет как‑нибудь купить ещё пару пакетиков... В этом районе не подсвечивают небоскрёбы снизу, поэтому верхние этажи просто невозможно разглядеть на фоне чёрного беспросветного неба. Окна горят, словно звёзды, которых мы никогда не увидим... Музыкальные композиции, летящие с жёсткого диска, меняются – бесконечный поток удовольствия, конвейер приятных эмоций!.. Завернув за угол, я стал свидетелем того, как полиция протоколирует случившуюся аварию. Искорёженные машины не потеряли своего шика и роскошно блестят в свете фонарей. По лицам собравшихся и по рукам полицейских бегают синие отсветы мигалки. Я разворачиваюсь и иду в другую сторону: сегодня – только положительные эмоции!.. Двигаюсь неспешно, не торопясь. Мало кто вокруг может позволить себе такую прогулку. Нет, меня не раздражает встречно‑попутная спешка. Мне нравится ощущать себя бесплотным духом, незримо парящим среди толпы – всё равно никто не взглянет в мою сторону... Есть какое‑то спокойствие в этой сутолоке – не меньшее, чем в тихих аллеях осеннего парка...
Я зашёл перекусить в небольшое светлое кафе, где за круглыми хрупкими столиками сидело от силы человек двадцать. Нравится мне это место – у хозяев отменное чувство меры. Они не стали мудрить с украшениями и разноцветными лампами, а просто подобрали модные светильники, похожие на изгибающиеся стебли металлических растений, на концах которых цветут шарики света, прикрытые матовыми стеклами. Столики из прочного пластика, на котором не остаётся царапин. Большие окна с хорошим видом на улицу. Самое главное – здесь делают лучшие в полисе пирожные! Я заказываю пару – наугад: всё равно видов так много, что не успеешь перепробовать, как сменится меню... Беру бокал горячей тёмно‑зелёной руалы... От неё поднимается призрачный дымок, несущий такой божественный аромат, что я безоговорочно верю в исключительную пользу для здоровья этого настоянного на секретных травах напитка...
Я присаживаюсь за свободный столик и вступаю в безнадёжную борьбу с самим собой. Дело в том, что сам вид этих пирожных требует немедленно их попробовать, но руала ещё недостаточно остыла. Сомнительное удовольствие – есть пирожные всухомятку: они довольно сладкие – никаких заменителей, только чистый сахар! – и придётся, обжигаясь, пить эту огненную жидкость, которой сейчас можно плавить металлы...
Чтобы отвлечься, рассматриваю других посетителей. За угловым столиком важный мужчина с элегантной дамой пьют кофе. Я не силён в знании ритуала, но здесь кофе подают в маленьких чашечках, без сахара и молока, и обязательно запивают холодной минеральной водой. Господин и дама о чём‑то беседуют, он – спокойно и рассудительно, она – импульсивно и резко. Кажется, она чем‑то раздосадована, а спутник её успокаивает.
Рядом с ними за соседним столиком увлечённо беседуют парень с девушкой, ожидая, пока остынет чай в белоснежных фарфоровых чашечках. V обоих длинные волосы: у девушки – белые, словно фарфор их чашек, у юноши – тёмные, словно остывающий чай. Позволяю себе улыбнуться: очень уж хорошо они беседуют – глаз радуется!
В другом конце ресторана за столиком сверлят друг друга взглядами два важных дельца. У одного костюм в серую полоску от Franco, если не ошибаюсь, Perelli, галстук от Gynoss и роскошная ручка Rhonsons с золотым пером. Второй не менее представителен – бесконечно стильная двойка от Bill Omni, такой же галстук, рубашка жутко престижной марки Davidson, а запонки на её накрахмаленных манжетах – чудо ювелирного искусства! Перед собой они разложили стопки бумаг, что‑то обсуждают, иногда первый касается их своим золотым пером, ставя размашистую подпись. Я не вижу её отсюда, но не сомневаюсь, что и над его росчерком поработала команда имиджмейкеров, Сразу понятна главная ошибка этого человека – при взгляде на него тут же понимаешь, что шик‑то привнесённый... По‑моему, основная задача элиты в наши дни – выглядеть не просто красиво, а так, чтобы при взгляде со стороны не возникало мыслей о том, сколько стилистов принимало участие в укладке причёски, сколько дизайнеров продумывало детали костюма, сколько инструкций было получено от отдела связей с общественностью... Эти двое делали свою работу с удовольствием, попивая кофе осторожными глоточками, не тратя времени даже на ланч. Так действуют истинные профессионалы – без спешки, но успевая больше остальных. Кто‑то хочет обвинить их в ограниченности? Не стоит. Не думаю, что многие из обвинителей отказались бы поменяться с ними местами. Каждый вправе выбирать форму проведения досуга и способ получения от жизни удовольствия. Всё дело в том, что эти ребята посвятили себя командованию людьми, а это никогда не становится рутинно‑скучным. Желание власти живёт в каждом. Достигая поставленных целей, они получают удовольствие, которое тем больше, чем дольше преследовалась цель. Счастье – это преодоление сопротивления. Таково единственное определение слова «счастье», которое я принимаю.
Отлично посидев в кафе, я погулял ещё пару часов и отправился домой, чтобы на сон грядущий провести несколько дуэлей в Shaqe против компьютера. Но мои радужные планы разбил, как стекло, звонок Анри в 23:29. Он потребовал, чтобы я немедленно отправился с ним куда‑то. Похоже, он нашёл, кому была нужна Моргана... Анри посоветовал мне вместо обычного пистолета взять парные Abuser, а сам, как всегда, выбрал два Phoenix...
Кстати, Митер, я думаю, тебе пора распроститься с твоим шотганом. Он слишком громоздкий, на мой взгляд, а по техническим характеристикам те же Фениксы его обходят. Есть, конечно, и у последних недостатки – маленькая скорость стрельбы, долгая перезарядка, мощнейшая отдача и необходимость покупать обоймы у Оружейников. Самому обойму не снарядить: Феникс стреляет маленькими цилиндриками по 79 мг, летящими со скоростью 5 км/сек. Пробивают они всё. Из‑за большой скорости человека просто размазывает по ближайшей стене, а дырка от этого волшебного изобретения втрое превышает диаметр пули. В обойму десяток пуль накачивают под каким‑то сверхдавлением; секрет взрывателя Оружейники не променяют даже на коллекцию нейрочипов.
А как Феникс блестит – ну, истинно хирургический скальпель! Он и есть точнейший скальпель – в умелой руке, конечно...
Анри, как обычно, ждал меня, поглощая чипсы.
– Знаешь, сегодня мы поедем на твоей машине, – сказал он вместо приветствия. – Я поразмыслил и решил, что так будет удобнее. Район назначения – С‑12.
– Что? Самое злачное место полиса?
– Самое весёлое место полиса. Я там иногда бываю.
– Развратник!
– Не надо сгущать краски. Там есть и приличные места. Именно в них мы и не пойдём... Хочешь чипсов?
– Ты не мог пораньше позвонить?
– Мог. Но сейчас – самое клубное время.
Демонстративно не отвечая, иду выводить машину из гаража.
Когда я выехал и остановился перед Анри, он, поедая чипсы, осмотрел машину со всех сторон, потом плюхнулся на соседнее сиденье со словами: «Ну и изуродовал же ты свою Ghyula!» Немного повертелся в кресле, устраиваясь поудобнее, потом заявил:
– Езжай не слишком быстро и оч‑чень аккуратно – я не хочу растерять здесь свои чипсы... Кстати, ты надел панцирь?
– Я всегда его надеваю. Даже когда иду в магазин за кефиром.
Мы плавно тронулись с места. Анри достал чипе и захрустел.
– Знаешь, мы сейчас направляемся в суперклуб. Там на сегодняшний день одна из самых модных дискотек, куча кислотных перцев, много слабенького алкоголя и полно наркоты. Я раздобыл информацию, что Монроз, владелец этого заведения, заказывал Моргану. Думаю, он не откажется нам рассказать, зачем, если есть куча лучших и более дешёвых наркотиков!
– А если откажется?
– Напомни: я уже спрашивал тебя про панцирь?.. Кстати, я тут твой портрет нарисовал на досуге. Но не буду никому показывать, а то у истинных ценителей прекрасного сердца не выдержат... Тебе я тоже его не покажу – иначе плохо будет уже моему сердцу!..
Ненавижу район С‑12. Это самое популярное место в городе – и там больше всего молодёжи. Имеются заведения на любой вкус – от гладиаторских боёв до грязных отелей. Многочисленные аляповатые вывески слепят глаза ядовитыми цветами. Здесь собирается народ, недалеко ушедший в своём развитии. Вечеринки, тусовки, дискотеки... Алкоголь, наркотики, разврат...
– Останови, – попросил Анри. – Мне надо купить газировки, запить чипсы. Тебе чего‑нибудь захватить?..
...Эти люди мне непонятны. Так жить, как живут они – это просто. Никакой борьбы – ни с собой, ни за други своя... Иногда я изменяю своей толерантности и думаю всерьёз, что такая жизнь не должна иметь место. Все эти волосы, выкрашенные в салатовый... Декоративные металлические вставки под кожу лица... Более чем странная одежда, похожая на сон наркомана, получившего дозу после долгой ломки... По отдельности это может не раздражать, но взятое вместе – просто отвратительно! А ещё и мерзкая электронная музыка, под которую можно только дёргаться в припадке!.. Я люблю хорошую электронную музыку, интеллектуальную электронную музыку – а бесконечную долбёжку не переношу: она вызывает у меня неконтролируемые приступы агрессии и желание всех покрошить, чтобы потом усесться с кубком свежей крови и слушать что‑нибудь величественное из классики...
– Скажи, Анри, ты никогда не терял чувства реальности? Не видел снов, когда не думаешь, что это сон? Не путал виртуальность с реальностью? – спросил я, пока мы стояли в одной из пробок.
Анри посмотрел на меня очень странно.
– Что с тобой? Ударился в мистику?
У Нейромантов никогда не пропадает чувство реальности. Это для нас так же естественно, как ощущать, где верх, а где низ. Мы можем управлять своими снами, мы не подпадаем под действие любых видов гипноза или машинок, влияющих на мозг, которые так любят наркоманы. Скорее мы разучимся дышать, чем перестанем чувствовать реальность.
Пауза. Похлопывание руки по рулю.
– Знаешь, иногда мне кажется, что я теряю это чувство. Не в том смысле, что попадаю под влияние виртуальности, как обычные люди. Просто перестаю воспринимать виртуальность тем, чем она действительно является – кучей байтов, совокупностью электрических импульсов... Я воспринимаю ее кажущуюся суть. Создавая свои миры, я замечаю, что почти не отдаю определённых команд программам. Хочу, например, чтобы по аллее катился оранжевый лист – и тут же он появляется... сам собой прилетает ветер нужной силы...
Анри глядел на меня глазами, в которых мудрость неземная и доброта вселенская. Поколебавшись, я продолжил:
– В реальности мне больно жить... Это не физическая боль– это нечто внутри мозга, щемящее и пронзительное... Я не могу ходить, я чувствую, как мне недостаёт чего‑то неуловимого, чего не передать словами, тем более – цифрами... Я ощущаю себя персонажем книги, безликой личностью, порождением чужого сознания... Как будто я хожу по раз и навсегда начертанной ломаной линии, говорю придуманное творцом, делаю то, что предусмотрено сюжетом...
Анри кивает, в глазах его ни тени улыбки:
– Это значит, что ты достиг новой стадии в контроле над платой и в использовании её возможностей. Твой мозг преобразует образы в цифры так же автоматически, как компьютер переводит цифры в образы, показывая их на экране. Ты должен отдохнуть, вот и всё... Сегодня опять читал? Слишком перегружаешь свой мозг, постоянно самосовершенствуясь. Зачем? К какой цели ты стремишься? Ты мечешься, словно генератор музыки: снова и снова он смешивает файлы из указанного каталога, выстраивая изощрённую мелодию без конца... Но обычный слух предпочитает законченные фрагменты, которые можно прослушивать несколько раз, закрывая глаза и прищёлкивая пальцами в любимых местах... Тебе нужно действие. Тебе надо побывать на грани смерти... С момента приезда в этот полис ты старательно избегаешь дел и контактов с кланерами. Ведь ты даже не вспомнишь имена всех кланеров полиса навскидку. Зачем запоминать – они есть в твоей базе данных... Ты ни с кем не общаешься... Всегда один да один – в конце концов это даёт двух...
– Это не твоя мысль.
– Да, это Ниц Ше – китайский мыслитель. Мощный был старик. Что улыбаешься?
– Да вот пробка рассосалась, пора ехать. Действие, говоришь?
Машина взревела и рванулась с места...
Через 23 минуты в двери клуба «Сандрио» вошли двое людей, выглядевших несколько чужими на этом празднике жизни. Они были во всём чёрном и в кожаных куртках – а здесь в моде лёгкие яркие цвета...
Бесцеремонно расталкивая бесящуюся на дискотеке толпу, мы прошли к выходу из танцзала. Мой благородный нос был в высшей степени оскорблён букетом запахов сонма потных организмов, а цепкий глаз Анри – полнейшей нелепицей и безвкусицей нарядов.
У стойки бара Анри нашёл высокого стройного мужчину, который неторопливо пил виски, поглядывая краем глаза на танцующих. Здесь музыка из главного зала била по ушам немного меньше, но всё равно приходилось говорить громко. Общался с Монрозом Анри. Я стоял поодаль, наблюдая, чтобы кто из окружающих не всадил исподтишка по пуле в наши фаршированные головы. Прямо скажу: клуб вызвал к жизни давно забытые мною клетки мозга, кровь чуточку быстрее заструилась по жилам, а пальцы немного подрагивали, ощупывая рукоятки пистолетов.
Разговор с Монрозом, видимо, ни к чему не привёл. Он отмахнулся от Анри и пошёл по направлению к туалетам. Анри подождал, пока он войдет в двери, и двинулся следом, позвав жестом меня.
Быстрый удар в основание черепа, ещё пара коротких ударов – Анри на все сто использует накачанные мышцы нового физического носителя. Обмякшего Монроза я прислонил к стене.
– И куда его теперь?
– В туалет, – ни секунды не задумываясь, ответил Анри.
Я потащил Монроза, но туалет не пустовал.
– Анри, там полно молодёжи. Развратники...
Анри пожал плечами:
– Сейчас освобожу.
Дверь за ним закрылась на несколько секунд. Потом он приотворил её:
– Заноси.
За моей спиной он запер замок, а я в это время, присвистнув, пытался пройти к задней стене, не испачкав кровью ботинок. Не буду описывать, что творилось в туалетных кабинках. Мы с тобой, Митер, и так видели немало крови, чтобы упиваться представшим моим глазам зрелищем.
– Ты идиот, Анри. Неужели не было других способов выпроводить развлекающиеся парочки?
– На фига? Не переживай, их же всего ничего – два парня да две девки... Ты же не любишь кислотников? Наколются или наглотаются наркоты, потом их тянет на разврат и прочее непотребство. Они могли бы сказать: «Большое спасибо, Анри. Если бы не ты, то утром нам было бы мучительно стыдно за бесцельно прожитую ночь...»
– И как это соотносится с твоими обычными словами о любви к людям? – саркастически спросил я.
– Так одно дело – люди, а другое – эти отморозки, – резко парировал Анри.
С этими словами он достал из кармана куртки чёрную пластиковую коробочку, откуда на свет появились две присоски необычного вида, соединённые проводами с цилиндрическим пультом управления. Смочив присоски водой, он ловко пристроил их на виски Монроза, потом включил устройство. Оно генерирует сконцентрированные пучки акустических волн высокой интенсивности – до 140 дБ в течение 1‑2 секунд, в то время как болевой порог – 120 дБ. Монроз сразу пришёл в себя и задёргался.
– Эта штучка бьёт по мозгам гораздо сильнее любой дискотеки, – улыбнулся Анри. – Дорогой наш Монроз, бьюсь об заклад, ты ни разу в жизни не ощущал ничего неприятнее. Wat da kest da morgana, Monroz?
Ещё пара секунд болезненной процедуры... Монроз раскололся. Он выложил нам, что Моргана была нужна ему не для себя, её заказал мистер Стенс, потому что Монроз имеет широкие связи. Узнав сумму заказа, мы переглянулись: это явно не любительский интерес. Ситуация осложнилась. Стенс входит в регулярные рейтинги, которые обычно составляют люди в черно‑синей форме, оформляющие стенды: «Самые Опасные Люди Полиса» или «С Ними Лучше Не Связываться».
– Давай уходить отсюда. У меня такое чувство, что через дверь соваться не стоит, – сказал я. За дверью слышались голоса и шаги.
– Как быстро они нас засекли. С чего бы это? – рассеянно спросил Анри, убирая коробочку в карман.
– Уж не по струйкам ли крови, которые вытекают в щель? Напомни мне дома поаплодировать тебе за прекрасную идею пристрелить этих перцев, – я не упустил случая подколоть приятеля.
– Не переживай, – Анри достал Phoenix, и я предусмотрительно отошёл, чтобы не забрызгало.
Выстрел в сердце заставил тело Монроза вздрогнуть, но я уже этого не видел – я вынимал раму, встав на унитаз.
– Не поскользнись, – усмехнулся Анри, прислушиваясь к голосам за дверью.
Что я мог ему ответить, всецело занятый сотворением надёжного пути отхода?.. Подтянувшись на руках, я вылез ногами вперёд, мягко спрыгнул на землю и отбежал влево. За спиной послышалось пыхтение, потом тихие шаги удостоверили, что Анри тоже поспешает. Мы остановились через пару кварталов, шумно дыша и глядя друг на друга.
– Моя машина! – вдруг осенила меня простая мысль. Анри улыбнулся:
– Я подумывал, не предложить ли парковку не перед клубом, а в переулке, но решил, что тебе лучше знать. Ладно, брось её.
– Мою лазурного цвета Ghyula 546?! Ни за что! Я в неё знаешь сколько денег вложил?! Там родного осталось – сиденья да форма корпуса!
– Лады. Заодно покажу тебе, как надо ездить по полису. Пошли! – ехидно ухмыльнулся Анри.
Мы понаблюдали за входом в клуб издалека, и успокоения нам это не принесло. Там уже стояла полицейская машина – обычный патрульный коробок, собралась толпа зевак. Неторопливой походкой, держа руки на рукоятках пистолетов под куртками, мы пересекли улицу, строя из себя обычных прохожих, которым не терпится посмотреть, что произошло. Анри щелкнул выключателем антиугонной системы. Машина мигнула фарами, но в бегающих бликах полицейских мигалок и реклам, отражаемых витринами, никто этого не заметил.
Анри встал с левой стороны, я – с правой. Мы переглянулись. Анри кивнул. Открыв рывками дверцы, мы сели внутрь и захлопнули их. Народ забеспокоился, поворачивая головы. Какой‑то полицейский выбежал из клуба, передёргивая затвор автомата и делая нам знаки выйти из машины. Анри ткнул кнопку автоматического открывания окна, выстрелил из Феникса, мгновенно завёл машину и поехал. Броня не спасла полицейского: силой выстрела его швырнуло назад, на стеклянные двери клуба, которые вежливо разошлись перед падающим телом. Чёртова автоматика испортила всё впечатление от падения. «Headshot,» – удовлетворённо пробормотал Анри, выруливая на дорогу.
– Я уже думал, что придётся испытать прочность стёкол и корпуса.
– Не лучшее время для испытаний, – сказал Анри, давая задний ход. – Тем более что у его автомата был подствольный гранатомёт.
Огни клуба быстро удалялись. Анри, глядевший в зеркало заднего вида, присвистнул:
– Готовься к большим скоростям. Сзади пара машин – видимо, их вызвал тот патруль, как только обнаружил пять трупов.
С этими словами он утопил в пол педаль газа. Улица сразу превратилась в огненную змею. Потом Анри несколько раз продемонстрировал мне трюки высшего пилотажа, оставив за спиной всех полицейских.
Я сидел и смотрел в лобовое стекло, как в экран телевизора, транслирующего ужастик. Только здесь адреналин и опасность были настоящими. Скорость. Сливающиеся в одно цветовое пятно улицы, сделавшиеся внезапно острыми и резкими, опасно узкими и смертоносно извилистыми. Огни на далёком здании складываются в подобие гигантского злобного лица...
За время поездки я трижды успел пообещать себе никогда больше не доверять Анри руль своей тачки. Этот маньяк гнал так, будто решил ошеломить раззявивших рты прохожих и породить легенду о машине‑призраке, проносящейся по полису в леденящей тишине и сметающей всё на своём пути. Свидетели‑доброхоты потом будут клясться что за рулём сидел скелет, который им подмигивал. Как это получалось у скелета, учитывая его пустые глазницы, останется за кадром...
Через десять минут Анри остановился – на слайде с ручником, развернув машину на 360 градусов. Я с удивлением обнаружил, что мы находимся перед нашим домом – на скорости пространство имеет свойство искажаться, и знакомые места кажутся чужими.
– Всегда считал, что в заднеприводных автомобилях ручной тормоз нужен только для того, чтобы заруливать на стоянку! – попытался сострить я.
– Кто сказал тебе такую глупость? – удивился мой друг.
– Ты сошёл с ума, Анри! Зачем тебе надо было крошить клубных мозгляков? Теперь придётся взламывать базу данных полиции, чтобы подчистить наши следы. Самое плохое здесь то, что они в своих киборгов загружают сведения о всех преступниках в розыске. Если нас встретит один из этих сентинелов, то расстреляет на месте!
– Успокойся. Это работа на пять минут. Просто постарайся не выходить на улицу следующие два дня... Лучше давай подумаем, как бы нам выйти на Стенса. Всё становится неприятным. У него есть где‑то незаконно функционирующий оружейный завод, заодно являющийся базой его банды. Но туда полезет только безумец. А время‑то идёт. Если изобретение распространится, уничтожить его будет исключительно сложно. Ты ничего не нашёл?
– Нет пока. Но я ещё не все каналы задействовал.
– Ладно. Всего хорошего, заходи в гости...
Анри вышел из машины и направился к себе. А я, поставив тачку в гараж, решил позавтракать. На ноуте обнаружилось пришедшее за время моего отсутствия сообщение – ещё одного Нейроманта нашли мёртвым. Его отрубленная голова откатилась на десяток метров от туловища. Удар скорее всего был нанесён тонким и гибким клинком. Такие носят только Хранители, маскируя их под трости. Как мой добрый приятель Эдгар.
Совсем нехорошо, что уже второй кланер погибает от рук Хранителей. А то, что это их работа, доказывает удар: ни один обычный человек не сможет отрубить голову столь искусно, да и клинков простые граждане не носят.
Вопреки уверениям Анри, действие меня «не встряхнуло» и лучше не стало. Наоборот, навалилась глубокая хандра. Этот недуг тревожит меня периодически: месяцы хорошего настроения и бодрого духа чередуются неделями депрессии. Я не принимаю антидепрессанты – и вообще никогда не принимаю препараты и лекарства за редким исключением. Я даже научился наслаждаться своей депрессией. У меня она выражается в стремлении к тишине и неподвижности: я просто лежу и смотрю в потолок, либо сижу перед окном, следя за бесконечным потоком машин. В такие периоды нет сил ни работать, ни читать. Даже музыка раздражает. Успокаивают только леденцы в больших количествах. Чтобы уж совсем не раскисать, иногда я включаю весело бормочущее радио, занимаюсь медитативными занятиями – вроде вращения в руке пары зелёных керамических шариков с изображениями инь и ян. В них спрятаны то ли колокольчики, то ли что‑то похожее: они издают приятный звон, успокаивающий нервы.
Позвонил Анри, сказал, что уже подчистил всё, и мы опять невинны перед законом. Как только пришел, сразу засел за работу и взломал через час базу данных полицейского управления – всё‑таки в Клане нас научили кое‑чему полезному. В базе, кстати, имелись точные наши фотороботы и описание машины. На всех новостных сайтах появились сообщения о том, что неизвестные проникли в клуб и пристрелили Монроза, а заодно и ещё нескольких посетителей туалета. Поняв по моему голосу, что у меня хандра, проницательный Анри не стал меня тревожить и отключился. Одно из главных качеств моих друзей – умение уважать мои чувства. Я вдруг решил не выключать ноут, закрыл глаза и снова погрузился в свой мир...
...Небо кажется низким, словно это стеклянный купол, на котором нарисованы луна и звёзды. Его цвет – чёрный бархат. Было очень трудно подобрать именно такой оттенок чёрного – печальный и спокойный.
Ветер носится по бескрайней ледяной пустыне – счастливый и свободный. Он щедро осыпает свой путь настоящим снегом – белым и пушистым, колючим и искрящимся в ярком свете луны. 
Я один илу по снегу, слушая скрип пол сапогами. Никто не имеет права доступа в мой рай – лишь я его король, лорд снега и льда. Я зачерпываю ладонью снег, снова медленно илу, следя, как он тает в горсти, стекая холодными режущими струйками. 
Я свернул к чёрному лесу. Он был всего лишь картинкой, но, по мере моего приближения, делается всё реальнее. Наконец я останавливаюсь, сбрасываю остатки снега с ладони, натягиваю перчатки из оленьей кожи, зачем‑то провожу рукой по чёрному высохшему стволу дерева, поднимаю голову и смотрю на уродливо сплетающиеся голые ветки. 
Самая большая неприятность для творца – это то, что в его мире нет ничего неизвестного, неподвластного ему: он ведь сам создавал мир любовно и тщательно. Скучно, когда всё знаешь наперёд... 
Небо перечёркивает комета – единственное событие, которое происходит в этом мире случайно. А ещё случайны падающие звёзды ... 
Из дома я выбрался вечером. В этот день мне почему‑то расхотелось бродить по улицам. Я просто купил себе пакет чипсов, бутылку газировки и отправился в кинотеатр смотреть самый последний фильм, который потрясает спецэффектами и неожиданными операторскими решениями. Он с драйвом идёт под чипсы и газировку, но уже на следующий день попытка вспомнить сюжет закончится скорее всего безоговорочным провалом.
Читая моё письмо, ты можешь подумать, Митер, что у нас тут всё такое светлое и стерильное... Это не так. Ты смотришь на Мидиаполис моими глазами, а я не замечаю многих вещей. Анри упрекает меня, говорит, что я живу так, словно и не было Апокалипсиса. Чтобы ты понял, какова здешняя реальность, опишу тебе обычный кинотеатр.
Билеты продают в помещении, где слишком яркие лампы режут глаза. В баре половина стульев изломана и изувечена. Пол усыпан хрустящими осколками бутылок, пластиковыми стаканчиками, рваными пакетами. Местами виднеются бурые лужи странного происхождения, в создании которых приняли участие напитки из бара и их переработка организмами людей. Сами люди там производят отвратительные звуки, облизывают пальцы после жирных продуктов, икают, обливаются пивом и другим пойлом, засыпают прямо на полу. Повсюду неприятный запах дрянной еды: большая часть посетителей питается вместо дорогих настоящих продуктов таблетками и капсулами – надо же иногда что‑нибудь пожевать...
Нравится? Так живёт большая часть населения.
К счастью, я могу заплатить за билет в элитном кинотеатре, где всего этого нет. Верхушка полиса выстроила для себя всё необходимое, назначив за удовольствия высокую цену, чтобы очистить приличные места от уличного сброда, от неудачников и пьяниц. Здесь действительно можно жить так, словно не было Апокалипсиса. Я надел маску обычного человека и отличался от остальных в зале только тем, что газировку пил не из горлышка, а через соломинку.
Потом я внезапно подумал, что неплохо бы после фильма пройтись по улицам, освежиться. Тем более что начал падать снег. Снегу всё равно – он всегда падает вечером. Он падает на живых и на мёртвых, на дома и на людей, на машины и на дорогу. Он справедлив – каждый имеет право на свою горсть снежинок.
В других полисах вместо снега иногда для очистки атмосферы пускают дождь. Ненавижу дождь. Дождь – это лужи на асфальте, промокшие ноги и насморк. В дождь даже ежечасное протирание специальным раствором не спасает обувь от грязи. Единственное, чем хорош дождь – это стук капель о подоконник, но только в том случае, если подоконник находится по другую сторону стекла.
А снег – он прекрасен. Нет никого, кто любил бы его больше меня. Не тот грязный снег, который под утро вычищают с улиц, а летящие, кружащие, парящие, порхающие снежинки, чёткие отпечатки обуви на земле, облачка пара изо рта и ноздрей... Можно продолжить ассоциативный ряд, уведя разговор в область поднятых воротников, колючих шерстяных шарфов и тёплых перчаток. Но я лучше просто пойду дальше по улице, борясь с желанием нажать на паузу, как в виртуальности, чтобы повертеть кадр со всех сторон, заставляя застывшие в воздухе снежинки описывать завораживающе правильные круги...
На следующий день я провалялся на диване до обеда, слушая бессмысленно весёлые трансляции по радио, поглощая шоколадные конфеты и свои запасы руалы. Просветления сознания и в этот день не достиг.
Около 15 часов прислал сообщение Эванс – ещё один Нейромант. Я уже говорил тебе, Митер, что стараюсь отделиться от остальных, избегая всяких дел. Я не поддерживаю контакты ни с кем из кланеров, кроме Анри. Но призыв Эванса не из тех, которые можно проигнорировать: он в больнице и при смерти.
С негодованием я вновь вернулся в реальный мир, отложив на полку свои шарики. Нет никакого желания слушать музыку, но лучше она, чем пыхтение окружающих людей...
Город вокруг в часы депрессии кажется мне человеком с больными зубами, вдруг случайно улыбнувшимся. Только что его лицо казалось приятным, но гнилые чёрные пеньки зубов и зловоние изо рта уничтожают симпатию в мгновение ока. Вокруг движутся толпы людей, с целеустремлённостью паразитов загрязняя окружающую среду продуктами жизнедеятельности.
В каждом из людей есть свой внутренний мир, У единиц он большой и неповторимый. У большинства – маленький и стандартный: банальные мысли, идеалы, понятия красоты и морали...
Два главных противоречия раздирают плоть ничтожных обывателей. Во‑первых, чтобы остальные были такими же, как данный индивид: раздражает разнообразие человеческих красок! Никаких других точек зрения, кроме своей – единственно, как они полагают, правильной.
Вторая тайная доминанта – серость всегда стремится выделиться из толпы, стать чем‑то исключительным, из ряда ВОН ВЫХОДЯЩИМ.
Эти два стремления – всех сделать одинаковыми, а самому обрести статус особенного – направляют, обусловливают низменную природу среднестатистического гражданина. И это обязательно следует иметь в виду, когда имеешь с ним дело.
Я жесток. Моя философия – философия сильных. Не терплю слабости и считаю, что каждый должен винить только себя во всех своих неудачах. Слабовольный человек склонен случайности считать ответственными за то, что свалилось на его голову, забывая о собственных непредусмотрительности, нерасторопности, недостатке ума или решимости и т.д. При удаче он забывает благодарить тех, кто ему помогал, зато в несчастье весь мир виноват перед ним.
Любой человек может достичь того, чего хочет, если воспитал в себе внутреннюю силу. Я убеждён в этом!
Поэтому не жалею обитателей трущоб, бедняков и нищих – они могут работать, им есть где работать! Вопрос в другом: хотят ли они работать? Никогда не поверю, что им хватает ума только на прозябание...
Да, мне неприятны эти организмы, которые могут запросто всадить тебе нож в спину, если им понравились твои часы; которые с радостью продают органы своих детей ради денег, предлагаемых в трансплантационных клиниках...
Как их жалеть? К ним можно испытывать только отвращение, потому что это уже не люди, а живое мясо, второсортный материал, наличие которого мы вынуждены терпеть...
Иногда полиция устраивает облавы и вычищает целые районы трущоб, отправляя всех их обитателей в подземные фабрики и заводы, в лаборатории и на другие опасные виды производств. Полиция делает то, что требуют работодатели, одновременно подчищая авгиевы конюшни общества.
А некоторые мыслители лелеют мысль о «всенародном бунте»... Наивные чудаки! Дно полиса никогда не восстанет против элиты, хотя бы уже потому, что за деньги можно нанять половину люмпенов, и она с удовольствием будет убивать другую половину. И полис станет только чище от такой операции. Даже ничью вину не надо доказывать – каждый представитель дна, по определению, либо наркоман, либо вор, либо убийца, либо каннибал. У них нет даже права сгореть в крематории – ведь каждую часть тела можно использовать и получить прибыль.
Нет, право на жизнь имеет лишь тот, кто приносит пользу людям – материальную или духовную – всё равно. Жизнь для собственного удовольствия доступна только элите...
Мне смешны поступки людей, но это горький смех. Я в каждом вижу нечто необъяснимое с точки зрения здравого смысла.
Например, ты, Митер.
Я всегда считал, что знаю тебя даже лучше, чем самого себя, но ты разуверил меня в этом. Сейчас ты бешено ищешь способ перевести сознание Наты из ноута на плату. Если найдёшь, это будет величайшим открытием со времени изобретения способа копирования отпечатка сознания в компьютер.
Но ведь ты ищешь решение не ради науки? Ты проявляешь одно из встречающихся у людей свойств, которому я ещё не придумал названия. Ты сконцентрировался на Нате, всё остальное для тебя потеряло краски, даже голоса друзей теперь для тебя звучат, как голоса призраков сна, о которых забываешь на утро. Вместо здорового, живительного эгоизма ты ударился в нечто иное. Будь это хотя бы альтруизм – я бы ещё смог понять тебя. Но альтруизм направлен на всех окружающих. То чувство, которое ты испытываешь, безраздельно принадлежит... одной Нате. Ты бы отдал жизнь за то, чтобы оживить её, ведь так? Это мне и непонятно.
Риен писал, что опасается за твоё психическое здоровье. Он говорит, что ты стал рассеянным, плохо следишь за своей внешностью... Очнись, Митер! Стань прежним, развей туман в своём разуме. Вспомни, что ты должен всегда выглядеть прилично! Не для других должен – для себя! Если ты ещё помнишь, конечно, что такое самоуважение. Никогда не позволяй себе опускаться!
...Больница, в которую отправили Эванса, не самая престижная, но довольно чистая, в палатах светло и приятно пахнет свежестью. Если бы ещё не люди...
Пока двигалась очередь, пока вежливая и улыбчивая девушка в регистрационном окошке искала для меня номер палаты Эванса, я стал свидетелем неприятнейшего события, которое в очередной раз заставило моё сердце заныть от глухой тоски и безысходности.
В вестибюле сидела старушка – неплохо одетая, маленькая, сухонькая. Казалось, она старалась занимать как можно меньше места и быть незаметной. Она плакала. Её слёзы были из тех, что прожигают в душе глубокие раны, которые долго кровоточат и не заживают.
Из разговоров врачей, холивших туда‑сюда, я понял причину её слёз. Дочь и зять привезли эту женщину и просто бросили здесь, исчезнув без указания адреса. И теперь ей, больной и старой, оставалось только рыдать. Она понимала, что в тягость семье своей дочери, она простила дочь по‑матерински. Всё, что она могла – оплакивать предательство самого близкого в мире человека, ради которого сама раньше терпела лишения...
Больно, когда дети оказываются жестокими. Больно, что так, по‑воровски, исподтишка её покинули на произвол судьбы. Сказали: «Мы скоро вернёмся...» И ушли навсегда...
Как ты понимаешь, моё сердце наполнилось прямо‑таки вселенской любовью к людям. Беспомощность ранит сильнее обиды. Сознание, что ничем не можешь помочь... Ведь не вернёшь ей семью, в которой её когда‑то любили, оберегали, заботились о ней...
...В такие моменты я мечтаю растоптать Венец Творения, сжечь его на полях нового Армагеддона....
Длинные переходы, заполненные выздоравливающими больными, которые неуверенно делают первые шаги после долгой отлёжки. Спешащие доктора... Я иду, уступая дорогу санитарам, везущим пациентов на каталках... Интересно, есть ли здесь врачи, работающие во имя помощи людям, а не ради денег?..
Эванс бледен, подержится молодцом. Скулы чуть заострились, резче обозначился застарелый шрам через щёку. Обычно он двигался очень плавно, а мог быть и абсолютно неподвижным. Всегда серьёзный, собранный, сосредоточенный... Я уважал его за это. Вот только... Он не умел снимать напряжение – это был его единственный, пожалуй, недостаток. Мне он представлялся человеком вдумчивым, склонным к уничтожающей всякую радость рефлексии, ищущим тёмные стороны даже в счастье, человеком, у которого моменты увлечения жизнью сменяются часами горького презрения к ней... Я не люблю таких людей – с тяжёлой, неуклюжей душой, которая спотыкается обо всё. Они не способны наслаждаться жизнью и не хотят, чтобы наслаждались другие.
...Эванс ждёт, пока доктор, впустивший меня, оставит нас наедине.
– Присаживайся, – он указал на белый металлический стул.
Я сажусь и смотрю в его глаза. Один из самых интересных объектов для наблюдения – люди, которым скоро предстоит умереть и которые это знают. Каждый встречает смерть по‑разному. Чтобы правильно оценить чью‑то жизнь, надо знать о том, как этот человек принял смерть.
– Что с тобой случилось? – спросил я.
– Хранители. Меня чуть не убили на месте, но рана смертельна. Благодаря панцирю клинок прошёл мимо сердца. Врачи говорят – и я сам чувствую – мне не дожить до следующего дня.
– Неужели такие опытные воины не поняли, что лезвие прошло мимо сердца?
– Я успел достать оружие. Второй укол просто некому было нанести.
Киваю. Его рефлексы всегда были на высоте.
– Почему Хранители нападают на нас? Это ведь уже третий случай!
– Четвёртый. Анну убили этой ночью... Как будто ты не знаешь, почему нас убивают!
– Хранители никогда не были агрессивны... С чего бы это вдруг... Лично я стараюсь избегать прямых столкновений, поэтому и не знаю о том, что творится в полисе. У вас своё задание – у меня своё.
Эванс прикусил губу – он никогда не одобрял моей отстранённости.
– Мы проводим крупную операцию против Хранителей. Нам необходимо захватить кого‑нибудь из них – таково задание. Клан приказал выяснить их планы. Есть подозрение, что Хранители готовят какую‑то операцию, способную серьёзно изменить баланс сил.
– Хранители? Они же консервативны и устремлены в прошлое! – не мог я сдержать эмоций.
– И тем не менее. Они вместе с Бионами участвуют в создании ядов.
– И как же вы хотите узнать их планы?
– Посадить на электроды.
Это ужасно. Так называется процедура раздражения центра удовольствия в человеческом мозге. Любой, даже я, даже ты, Митер, сломается, если хоть раз испытает этот экстаз, квинтэссенцию удовольствия, чистое наслаждение! Подопытный будет снова и снова стремиться пережить эйфорию, но Клан позволит ему это лишь в обмен на определённые услуги. Процедура быстро истощает нервную систему, раздражение мозга требуется всё чаше, а потом человек умирает. От первого экстаза до гибели проходит не больше трёх месяцев.
– У вас ничего не получится. Любой Хранитель скорее умрёт. Вы недооцениваете их воспитание, ведь Клан Хранителей пропитан чувством долга и дисциплины. Выдумаете, что любовь к удовольствиям удержит Хранителя от самоубийства? Вы наивны. Это безумие. Так можно подчинить Биона, но не Хранителя.
Эванс вонзил в меня свой тускнеющий взгляд:
– Но мы не дадим им покончить с собой! Мы используем ускоренную процедуру! Нам не нужны долговременные шпионы, нам требуются совершенно конкретные сведения! И зря ты думаешь, что от нас отделился! Мы все – маленькие программы, работающие на большую. Ты ищешь тех, кто задумал переводить память человека в компьютер – копировать, словно с диска на диск. Но и эта технология нужна Клану, чтобы добывать сведения у кого угодно. И ты поможешь Клану достать изобретателя со всей документацией!
Улыбка змеится на моих губах.
– Но может случиться и так, что я не смогу захватить его. Тогда придётся уничтожить и изобретателя, и изобретение, чтобы никто не смог пойти вслед за ним.
– Это возможно только в том случае, если изобретатель больше ничем не будет нам полезен, иначе ты обязан привезти его в Клан! Имеются сведения, что другие Кланы принимают деятельное участие в этом исследовании. Они заинтересованы в нём даже больше нас. Изобретение должно достаться либо нам, либо никому!
– Убийство – самый простой выход. Это так легко – прицелиться и нажать на курок... – Я выдержал небольшую паузу. – Мне кажется, что другие Кланы не могут провести столь сложные исследования в принципе. Скорее всего их цель – сделать информацию достоянием общественности, чтобы по всему миру люди узнали о возможности сохранения сознания... Представляешь, какой психоз начнётся?
Эванс самодовольно улыбнулся.
– Считай, что ты получил приказ Клана: доставить изобретателя живым. Только так!
– Клан велик в своей мудрости, – сказал я, вставая. – Да святится имя его! А что ты хочешь для себя? Ты ведь скоро умрёшь, – я умею быть жестоким. – Что станет с твоим имплантантом? Врачи не должны увидеть его. Ты обращался к кому‑нибудь?
– Нет, ни к кому... Прошу тебя достать имплантант сейчас.
– Но как я выйду? Врач ведь проверяет состояние пациента после ухода посетителя!
– Не беспокойся. Я уже договорился с ним. Тебя забудут, как будто бы ты здесь и не был. Тело через пять минут сгорит в крематории.
Он повернулся на бок, позволяя мне вынуть плату из затылка. Я усмехнулся про себя, молча нажал ногтем кнопку сквозь прорезь. Тело Эванса дёрнулось и затихло. Я двумя пальцами извлёк плату, быстро смыл кровь в раковине, потом убрал имплантант в специальную коробочку. Взял диски из кармана его куртки. Врач появился, как только я взялся за ручку двери. Мы переглянулись, и он молча занялся трупом.
Вечером я отправился к Алине, чтобы найти хоть какие‑то сведения по заданию Клана. Сегодня нет Фионы, и зала кажется мне темнее. Я вращаюсь в ней, улыбаюсь, шучу, при этом не забывая пристально вглядываться в глаза людей. Не забываю и про Эдгара: почему‑то мне мерещится, будто он внимательно следит за мной.
Наконец, отвязавшись от всех, я присел в кресло в укромном уголке, немного утомившись. Внезапно от общей толпы отделилась незнакомая девушка и подошла ко мне.
– Вы – Антей, который создаёт миры на сервере DirectSoft?
– Да. Но вас я не знаю.
– Меня зовут Марина. Я долго искала вас.
Она непринуждённо присаживается в соседнее кресло, и я приглядываюсь к ней внимательнее. Первое, что замечаю – роскошные, слегка вьющиеся, светлые волосы почти до пояса, густые и шелковистые. Они практически закрывают лицо, когда она опускает голову. В манерах и осанке Марины преобладает мягкость: мягкий взгляд серых глаз, мягкая улыбка, плавные движения... Алина может дать ей десять очков форы в смысле элегантности одежды, но простота костюма Марины, насколько я могу судить, сочетается с тонким стилем и чувством меры. И ещё – странный запах: еле уловимый, почти не существующий в реальности... Мне почему‑то кажется, что её волосы должны пахнуть мёдом... Эта девушка напоминает мне белую королеву моей шахматной армии – ту самую, на которую я часто запрещаю себе смотреть, чтобы не подчиниться сомнениям, когда надо будет жертвовать ею.
– Мне нужна ваша помощь. Я тоже имею некоторое отношение к компьютерной графике и программам. Когда я увидела ваши миры, то была потрясена их могучей энергетикой!
– Ну, это не только моя работа. Я представляю целую команду и делаю в основном компиляцию разных программ.
– Но ведь вы и один создаёте миры? Маленькие? Мне Фиона рассказывала, мы даже попили с нею чай в виртуальном весеннем саду.
– Да. Когда меня просят друзья, я берусь за работу и делаю то, что нужно конкретному человеку. Но я должен его хорошо знать.
– Мне бы хотелось сделать вам заказ, но не совсем обычный. Не могли бы вы уделить мне немного времени и съездить в мой дом? Я должна всё показать и объяснить.
Не знаю, чем она так на меня подействовала, но я согласился. А ведь нас специально тренируют не подчиняться чужому влиянию! Возможно, виной всему химические процессы в моём мозгу, которыми управлять я ещё не научился? Так или иначе, тело стало вдруг не более контролируемым, чем глубоко и надёжно влетевший в занос автомобиль, и я кивнул.
...Обширная квартира, в которой половина комнат ещё не обжита. Новая мебель и какие‑то коробки стоят повсюду. Мы, однако, находим помещение, в котором уже чувствуется уют: декоративные растения, стеклянные столики и полки, пушистый белый ковёр под ногами... Компьютер в соседней комнате окружён странным оборудованием – нечто вроде кресла с разными проводками, электродами и сканерами.
– Садись, – сказала Марина. – Я приготовлю чай. Тебе сахар класть?
– Нет, лучше лимон, – я сначала ответил, а потом подумал, что она как‑то слишком быстро перешла на «ты».
Пока Марина ставила чайник, я осмотрелся. В квартире, насколько я мог судить, жил кто‑то ещё – муж или брат? Привстав на цыпочки, я провёл пальцем по верхней полке. Палец остался чистым. Левая бровь от удивления начала подрагивать: нечасто увидишь такую аккуратность. Эта комната вообще может претендовать на звание самой чистой и уютной из всех, какие я видел!
Каждая вещь – от пульта управления до блокнота на журнальном столике – имела такой вид, будто лежит на своём законном месте, и малейшее изменение её положения нарушит незримую гармонию, сравнимую с гармонией Сада камней. Полстены занимал экран телевизора, перед которым высилась ровная стопочка дисков. Я наугад взял один и открыл – диск размещался так, что надпись на нём была строго параллельна верху коробочки. В носу отчаянно защипало: до такой аккуратности, возведённой в культ, мне далеко!
Осторожно, чтобы ничего не задеть, я присел на удобный белый диванчик. Через пару мгновений появилось такое ощущение, будто все веши уставились на меня, включая в обстановку комнаты. Выполненный из бирюзового хрусталя человечек на полке прямо‑таки гипнотизирует маленькими рубиновыми глазами!
Марина вышла из кухни с подносом в руках. На подносе стояли изысканный фарфоровый чайник, вазочка на тонкой ножке с конфетами и пара чашек из тончайшего материала, который мне показался чем‑то средним между фарфором и мрамором. Марина ловко поставила поднос на столик, села напротив и взяла чашечку. Я посмотрел на оставшуюся и взмолился Вирусу, чтобы он помог повторить её манёвр: чашечка была наполнена аккурат по золотой ободок, то есть по самые края. Чтобы её поднять, не расплескав напиток, надо обладать стальными нервами хирурга. Или имплантантом в мозгу...
...Рука медленно отрывает чашечку от блестящей поверхности столика и начинает долгий путь ко рту. Пальцы предательски подрагивают, правый глаз прослезился. Чашка с черепашьей скоростью преодолела уже половину пути. Ужасно хочется чихнуть. Сверхчеловеческим усилием заставляю организм замереть. В ушах звучит крешендо на барабанах: чашечка наконец достигает рта. 
О, великий Вирус, этот чай ещё и горячий! В следующий раз лучше попрошу кефир. Прямо в пакете. 
Отпиваю маленький глоточек. На язык будто капнули расплавленным свинцом. Рука уже более уверенно ставит чашку на блюдце... 
– Отличный чай. Крепкий, горячий, – и где это я научился так бессовестно врать? Во всём виноваты железы, Вирус их побери, это всё они.
– Правда? – Марина улыбнулась. – Спасибо. Как тебе здесь? Мы недавно переехали в этот полис, ещё не успели обжиться.
Медитативно помешиваю чай ложечкой. Вежливо молчу.
– Френсис сейчас на работе, но, думаю, скоро придёт, и ты с ним познакомишься.
– Френсис – твой муж?
– Нет, мы не регистрировались. Ты уже, наверно, заметил компьютер в соседней комнате? – Она отпивает немного чаю. Стук чашки, опускающейся в блюдце, звучит гипнотическим ударом в ритуальный барабан.
– Да. А что это за оборудование рядом с компьютером? – Перестаю помешивать и делаю попытку отпить – чай уже должен был остынуть.
Я ошибся.
Марина улыбнулась и поставила свою чашку на стол.
– Сейчас я всё расскажу, потому что работа, которую хочу тебе заказать, связана с этим. Антей, сначала ответь мне, во что ты веришь? Я имею в виду, что происходит с нами после смерти, как мы рождаемся, есть ли у нас душа?
– Это обязательно?
– Да.
– Ничего оригинального. Обычный атеизм. Клетки, молекулы, атомы, генетика и всё такое.
– А жизнь после смерти? – Она смотрит на меня взглядом шарлатанов‑медиумов, в совершенстве владеющих искусством раскачивания перед чужим носом медальонов, «сакральная амплитуда которых совпадает с биоритмом космоса».
– После смерти тела мозг умирает. Больше ничего. Конец.
– Отлично. А как насчёт бессмертия?
– Оно недостижимо.
– Достижимость – понятие относительное. Но хотел бы ты стать бессмертным? Хотел бы, чтобы смерть перестала существовать в мире? Чтобы твои друзья никогда не умерли?
– Ты говоришь загадками.
– Возможно. Но ты не ответил. Хотел бы ты стать бессмертным?
– В общем и целом, мой ответ обусловлен моей философией. Раз нет жизни после смерти, то надо достигать бессмертия на земле. Вот только клетки тела об этом другого мнения.
– Но ведь есть нечто ещё, кроме тела – есть мозг! Он состоит из клеток, но он мыслит, он формирует то, что называется личностью.
Молчу. Пусть продолжает. И пусть великий Вирус сделает так, чтобы мои подозрения не оправдались.
– Компьютерные существа наделены подобием человеческого разума и обладают вечной жизнью. Они способны самосовершенствоваться и учиться на своих ошибках... Главная проблема при создании искусственного разума – добиться, чтобы процесс самосовершенствования ИР проходил быстрее или, по крайней мере, с такой же скоростью, как у человека. Ведь изначально и человек мыслит неким набором алгоритмов, подобным тому, что направляет действия ИР. Эти алгоритмы неуничтожимы, их зовут инстинктами. Часто исполняемые действия человек совершает автоматически – кратчайшим путём, руководствуясь рефлексами. Но человек очень быстро к первичным инстинктам добавляет другие алгоритмы, разработанные на основе взаимодействия с внешним миром. Потому так велика роль воспитания! Из одного и того же ребёнка можно вырастить как безжалостного убийцу, так и гениального музыканта. Или первое и второе вместе... ИР же свои алгоритмы пополнять и исправлять пока не умеет... А что если создать ИР по аналогии с мозгом человека? Ведь делают роботов по схеме работы нервной системы! Почему бы и ИР не построить, взяв за основу схему мышления человека? Это открывает массу возможностей!
Подумай сам: личность – это набор определённой информации, заложенной в мозг, которая отвечает за действия и отношение человека к себе и к внешнему миру. Если создать точную копию человеческого мозга, то какая разница, с кем говорить – с живым человеком или с его копией? Скажем, близкие друзья через несколько лет замечают, что могут заранее предсказать ответную реакцию друг друга на стандартные вопросы. При копировании сознания человека будет примерно такой же результат. Сообразуясь с принципами человеческого мышления, копия должна рассуждать и действовать именно так, как если бы это был живой человек!
– Но это не бессмертие в полном смысле слова. Если я скопирую своё сознание, а сам умру, какой толк, что для других я останусь как бы жив?
– Скопировав сознание друга, ты всегда сможешь обратиться к нему за советом – даже если он умрёт.
– Сказки.
Проклятье, кажется, моё предчувствие начинает оправдываться.
– Я уже давно работаю над способом копирования сознания в компьютер. Потом займусь тем, как переводить сознание из компьютера в тело человека. По крайней мере, скопировав сознание, можно будет беседовать, даже встречаться в виртуальности с его бывшим носителем! А можно загрузить сознание человека в киборга – как бы заменить одно тело на другое!
Гипотеза стала реальностью. Sad but true.
– За мной охотились сотрудники какой‑то корпорации в Анерополисе, пришлось переехать сюда. Теперь я ношу с собой яд. Лучше умереть, чем попасть под власть какой‑нибудь корпорации!.. Френсис нашёл фирму, которая с удовольствием дала деньги на завершение опытов. Она очень заинтересована в нашем эксперименте.
Отставляю пустую чашечку на стол.
– Тебе налить ещё чая? – спрашивает Марина.
– Да, спасибо. Скажи, а чем я‑то могу тебе помочь?
– Мы с Френсисом перепробовали различные методы копирования сознания. Всё идёт к тому, что самым перспективным является введение человека в транс или похожее состояние и сканирование коры головного мозга томографами и F‑лучами. Мы сначала пытались достичь необходимого эффекта с помощью наркотиков, но ни один не дал нужного результата. Фирма, через которую мы получали наркотики, достала даже Моргану. Этот препарат может подойти, но требуется кое‑что ещё. Нужно полностью забыть о собственном теле, оттолкнуться и взлететь ввысь, ощутить себя чистым духом! Вот я и обратилась к тебе: из всех виртуальных реальностей твои – наиболее реалистичные. Они заставляют забыть, что ты в виртуальности, заставляют считать новый мир настоящим. Не знаю, как ты добиваешься такого эффекта, но это как раз то, что нам надо. Человек настолько привык к своему телу, что ему трудно с ним расстаться, он не забывает о нём ни на секунду, а в виртуальности ему подсовывают муляж. Он начинает считать это виртуальное тело настоящим, теряется связь с материальным объектом, что позволяет с высокой точностью копировать его сознание.
– Один мой друг сказал мне, что в виртуальности всё фальшивое – и чувства, и эмоции.
– Чувства и эмоции не могут быть фальшивыми. Если мы испытываем в виртуальности и ненависть, и любовь, то они настоящие.
– Он говорит, что это – лишь суррогаты. Эмоциональная жвачка для тех, кто неспособен управлять собственной жизнью, предпочитая вечный сон.
– Виртуальность имеет много общего со сном. Хотя бы потому, что и во сне мы уверены в реальности происходящего до тех пор, пока не проснёмся.
Мне всегда было непонятно, как люди не могут различить, где сон, а где явь? Это странно для любого Нейроманта. Легче спутать реальность и виртуальность, чем реальность и сон. Я часто забываю об этом, и потому гипнотические программы, встроенные в мои виртуальные миры, видимо, могут быть опасными для психики обычного человека.
– Какой же виртуальный мир нужен тебе?
– Мне нужен мир, полностью – до мелочей! – повторяющий эту комнату. Чтобы человеку казалось, что он и не заходил в виртуальность. Моргана усыпит последние сомнения, и тогда он действительно поверит. Надо дать ему также возможность летать и проходить сквозь стены, чтобы он увидел своё тело в кресле. Пусть его затянет куда‑нибудь вверх, в небо, к сияющим звёздам. Мы же в это время будем копировать его сознание.
– Такая программа смертельно опасна для психики.
– Мы проведём испытание.
Она встала и отошла к окну, попутно сняв с полки бирюзового человечка. Сделала вид, будто его рассматривает.
– Френсис будет добровольцем, – сказала она, помолчав. – Ему нечего терять. Один из нервов у него пережат опухолью, которая выросла в стволе головного мозга. Там, где головной мозг переходит в спинной. Опухоль выросла в тканях, окружающих головной мозг, и сдавливает его. Постепенно повышается внутричерепное давление. Потом отростки‑метастазы двинулись в другие области мозга. Френсис страдает от головных болей, которые скоро станут невыносимыми. Ему осталось жить не больше двух месяцев. Но он говорит, что не сможет выдержать: если боли усилятся, он покончит с собой, ведь всё равно конец неотвратим. Так что за месяц мы должны успеть закончить все эксперименты и скопировать его мозг в память компьютера.
Пауза. Молчание. Слышно, как звенит электричество в лампах.
– Я не хочу его терять, Антей. Понимаешь? Я не знаю, что будет с моим изобретением после, мне оно нужно только чтобы не расстаться с Френсисом. Знал ли ты, что такое любовь? Поможешь ли ты мне?
– Помогу...
Прежде всего – Клан! Рядовой кланер, чуть не потерявший самообладания из‑за запаха мёда, обязан исполнить его волю. Ниточки сплелись вместе.
Марина хочет бессмертия для Френсиса.
Мистер Стенс и его организация, кроме бессмертия, пожалуй, получат ещё и наивыгоднейший бизнес. Скажем, в боевых роботов загрузить вместо искусственных алгоритмов человеческое сознание – вот и готова непобедимая армия.
А выпушенный в Сеть чистый разум, считающий виртуальность настоящим миром, будет подобен цифровому богу. Он будет думать, что отдаёт приказы игрушечным солдатикам, а на улицах города полицейские киборги сойдут с ума и начнут расстреливать всех вокруг. Их каждый день загружают новыми сведениями из полицейского компьютера. Взломать любую базу – раз плюнуть! Хорошая команда хакеров, нанятых мистером Стенсом, у которого очень много денег, без труда внесёт необходимые коррективы в стандартный искусственный разум.
Тем более не будет никаких проблем для хакера, который станет свободным цифровым духом, получив в своё распоряжение всю мощь и скорость работы компьютера, все сведения Сети...
Мы попрощались, условившись приступить к работе на следующее утро. Я вышел на улицу и пешком пошёл к своему дому – до него не больше получаса ходьбы.
Очень плохо, что все у Алины видели, как я уехал с Мариной. В случае чего – подозрение обязательно падёт на меня. Значит, необходимо выждать. При случае – скопировать собранную Мариной информацию. Её Клан должен получить. И чем быстрее, тем лучше.
По существу, мне нужно просто убить Марину и Френсиса, тщательно проверив их контакты и удостоверившись, что больше никто не владеет никакими данными и не сможет продолжить исследования. Я оказался в роли судьи. Мне решать, и мою ответственность не разделит никто. Что ж, посчитаем ещё разок возможные варианты и последствия.
Я пускаю всё на самотёк, и опыты будут завершены. Марина сохранит Френсиса – это Клану ничем не грозит. Как говорится, восторжествует любовь... Мистер Стенс получит в своё распоряжение уникальнейшее изобретение, в перспективе позволяющее установить власть над миром... Что сделает Стене – неизвестно, но вряд ли что‑нибудь хорошее, и такой вариант для Клана неприемлем.
Можно доставить информацию и Марину в Клан. Таков приказ... Но мы и так можем копировать своё сознание. А вот выпытывать информацию из других людей... Не знаю... Конечно, Клану это даст неоспоримое преимущество перед всеми. Он даже сможет постепенно собрать воедино всё знание, накопленное другими Кланами, и обретёт ни с чем не сравнимое могущество. Мир снова изменится. Вот только в какую сторону?
Скажем честно: тот мир, что существует сейчас, ужасен. Это мир без солнца. Мир, где можно использовать других людей в качестве материала. Мир, где под землёй работают рабы, производящие необходимые городам продукты. Мир, где 90% людей превратились в организмы, лишённые всего, что даёт право называться человеком. Я ненавижу этот мир. Я отторгаюсь от него, мне омерзительно каждое соприкосновение с ним.
И всё же иногда я замечаю, что жизнь в тени обладает рядом преимуществ. Я замечаю, что получаю удовольствие от того, что не принимаю действительности этого мира.
И этот мир будет разрушен до основания. Клан не удержится от соблазна создать свой вариант реальности.
Я – творец виртуальных миров. Но к моему мнению вряд ли прислушаются. А я бы мог сказать Клану, что скучно жить, когда всё в мире происходит так, как ты хочешь.
Когда растут только те цветы, которые тебе нравятся. Когда нет борьбы. Нет вызова, на который можно ответить. Это будет похоже на игру в шахматы с самим собой... Или на игру в Shaqe со включённым cheat‑кодом бессмертия.... Кому‑то это придётся по душе.
Не мне.
Но я всё‑таки должен отдать эту информацию Клану! Я воспитан им, он дал мне всё, он сформировал меня, я не могу ответить ему неповиновением и неблагодарностью!.. Мы всегда боролись против других Кланов, и вот появился шанс обеспечить своему Клану безоговорочную победу. И больше не будет этой войны с Бионами и Хранителями... Но когда долго сражаешься с кем‑то, враг становится ближе друга...
Впрочем, враги всегда найдутся... Ведь в самом Клане вовсе не царят братская любовь и взаимопонимание. Начнётся свара внутри него – подобное уже было после Апокалипсиса. И единый организм снова распадётся на мелкие осколки, каждый из которых понесёт свою часть знаний... Вечный процесс рождений и смертей...
Да, я буду колебаться лишь до тех пор, пока не придёт время действия, потому что по натуре никогда не жалею ни о чём, что совершил. Я буду следовать раз избранному пути. Но выбор тем сложнее, что есть ещё и третий вариант – просто убить изобретателей и уничтожить информацию. Не дать её никому – ни Клану, ни мистеру Стенсу...
Не хочется убивать Марину... И нельзя оставлять её в живых... Потому что не Клан, так мистер Стенс, не мистер Стенс, так кто‑нибудь другой – всё равно захватят её и заставят работать на себя. И выбора у неё не будет – существует много способов сломить любую волю. Страшно даже представить, что ей предстоит, попади она в руки «умельцев»... Милосерднее просто убить её. Вместе с Френсисом. Им не судьба познать вкус бессмертия...
Итак, второй или третий вариант? Первый рассмотрению не подлежит: я всё‑таки кланер! Третий мне неприятен... Против второго говорят обычные опасения: несмотря на все наши отличия от людей, мы ещё сохранили большинство из их стереотипов мышления. Страшно давать огромную силу в руки Клана. Огромная сила однажды уже была в руках человечества. То время теперь называют Апокалипсисом...
Ладно. Есть время подумать.
На следующий день я зашёл к Марине с видеокамерой, записывающей на совместимый с обычным компьютером диск. Познакомился с Френсисом. То ли у меня уже было предубеждение против него, то ли он действительно человек не очень приятный, но мне он не понравился. Ниже меня на голову, ярко выраженного астенотонического типа – у таких людей длинные конечности, плечи лишь немного шире бёдер, мышцы довольно слабые... Френсис плохо одевается – даже несмотря на облагораживающее влияние Марины. Плохо – в смысле неопрятно, неаккуратно. Эдгар, к примеру, скорее дал бы перерезать себе горло собственным мечом, чем согласился надеть такие потёртые синие джинсы с растянутыми коленками, чищенные год назад ботинки и мятую футболку, от которой шёл несвежий запах. Мне стоило больших усилий ничем не выказать своих мыслей, я даже пожал Френсису руку... Маска добродушного весельчака быстро расположила его ко мне, и вскоре мы уже о чём‑то болтали. Между делом посмотрели и разработки, хранящиеся в памяти компьютера. Потом я тщательно снял на камеру всю квартиру, чтобы создать её точную копию. Марина уговаривала остаться на обед, но я отказался: надоело видеть глупую улыбку Френсиса и его вульгарно‑собственническое отношение к любящей женщине.
Вечером я отправился в музей изобразительного искусства, где собраны лучшие образцы современного творчества. Нужно было немного отвлечься, а это место, где я часто бывал, должно вызвать во мне приятные ассоциации. Здесь мы нередко встречались с Эдгаром, который, как и все Хранители, ценит живопись. Забредал сюда я и с Фионой – притворился, будто ни разу тут не был, и она решила провести для меня экскурсию. А самое главное – в оформлении музея принимал участие Анри. Поэтому если снаружи это обычная круглая стеклянная башня с дополнительными витыми пристройками, то внутри – самое стильное оформление в полисе, а то и во всём мире. Использованы два цвета – белый и синий. Анри добавил ещё блестящие хромированные спирали, вделанные в стены. В итоге из минимального набора элементов он создал шедевр. Я уверен, что сюда приходят не только смотреть полотна, но и постигать величие дизайна.
В музее у меня есть любимый зал – в нём собраны работы Алессандро Марино, чей «Сумрак» украшал стену моей комнаты в Сентополисе. Зал оформлен по желанию автора в особом стиле: стены покрыты чем‑то, напоминающим клубящийся туман, на потолке висит люстра – круглый диск, от которого загибаются вверх металлические рёбра. Этакий футуристический цветок... О картинах Алессандро бесполезно говорить. Надо просто тонуть в его «Сумраке», медитировать на «Лотос», цепенеть перед «Портретом девушки», и, конечно, здесь есть лучшая картина этого художника – «Рождённый на полях Армагеддона»... Тут лишь двадцатая часть всех картин Алессандро! Часто появляются новые – примерно раз в три месяца. Поэтому я имею обыкновение проверять: нет ли чего свеженького в Серой комнате?
После порции эстетического экстаза я отправился в другое хорошее место – Мальтин‑Холл, куда к 19 вечера соберется сотня‑другая приятных интеллигентных людей. Мы знаем друг друга в лицо и по имени. Это похоже на секту – наши фразы мало кто из непосвящённых поймет. Эдгар тоже будет там.
Проходя под зданием Финансового центра, выполненного в форме буквы "П" из металла, бетона и лазурного зеркального стекла, я готовился насладиться живым исполнением классики. Не помню, что обещали сегодня, – то ли скрипичное соло, то ли скрипка с роялем?.. Всё равно будет великолепно! Тщательно подобранные цвета, элегантные платья и дорогие костюмы, тончайшие ароматы духов, бокалы с прекрасным вином или руалой, безупречные проборы и понимающие улыбки, дрожащая хрупкая тишина во время исполнения номера и звонкие аплодисменты после... Никогда не устаю от музыки и музыкантов. Часами могу следить за пальцами, с кажущейся легкостью демонстрирующими сложнейшие пассажи, по сравнению с которыми устройство компьютера кажется простым, как коробка из‑под обуви...
Домой я шёл в радужном настроении, практически изгнав чёрные мысли о неотвратимости убийства Марины.
В кармане запищал коммуникатор, пришлось остановиться, чтобы принять вызов. На этих устройствах такие маленькие кнопки, что только девушкам с длинными изящными пальчиками под силу не нажать сразу четыре. К счастью, можно связываться с коммуникатором через имплантант. В свете витрин и фонарей я прочитал сообщение от Анри:
"Прювет. Если ты сейчас идёшь домой, то остановись. Туда лучше не появляться. С полчаса назад меня встретили на подходе к дому несколько милых, приятных людей. По странному совпадению все они оказались Бионами. Намекнув на возможность летального исхода, меня отвели в переулок и объявили, что моя игра окончена. Эти негодяи давно заинтересовались нами и просто искали доказательств, что мы Нейроманты. Меня остановили с целью окончательно убедиться в этом. После того как я в свеженьком обличий возобновил контакты с остальными нашими, а в Сети опять возник некто Анри, их подозрения превратились в уверенность. Насколько я понял, они поджидают и тебя, поэтому не торопись. Поброди по полису, только осторожно – ты теперь известен каждому Биону, но, в отличие от них, не знаешь лиц своих врагов.
Я всё‑таки сумел вывернуться, – хвастался Анри. – По переулку шёл патруль, который я, естественно, услышал заранее, а своим новым знакомым ничего не сказал. Они попытались укрыться вместе со мной, но сканеры киборга были включены. Он нас обнаружил, идентифицировал кого‑то из них, как преступника в розыске, а остальных, включая меня, обвинил в незаконном ношении оружия. После чего открыл стрельбу из пулемётов. Так и не пойму: нас расстреливали, потому что посчитали сообщниками преступника, или уже нельзя по полису с пистолетом ходить?! А может, я плохо зачистил наши следы в компьютере полиции?.. Панцирь меня уберёг, а Фениксы благополучно прострелили киборга. Я потратил лишнюю секунду, чтобы гарантированно превратить его электронный мозг в месиво, – не хочется, чтобы за мной охотились все киборги полиции, получив мой образ из мозга погибшего – и вскоре убежал. Теперь я в клинике Клана, залечиваю раны. Тебе тоже советую сюда добраться, если Бионы не перерезали подходы. Удачи".
Мне захотелось сказать что‑нибудь хорошее своему другу. Я отправил Анри ответ с благодарностью за предупреждение. Дальше следовало подумать, куда отправиться. Место должно быть таким, где я не имел обыкновения появляться. Было бы совсем замечательно там посидеть, поужинать и подумать над создавшейся ситуацией. Чем меньше буду бродить по улицам, тем ничтожнее риск наскочить на Биона.
Как раз рядышком обнаружилось заведение, которое я до этого как‑то и не замечал. Оказалось – спортклуб. В комнатах висели большие экраны, транслировавшие всякие соревнования. Я выбрал зал, где показывали, как два громадных мужика увлечённо лупят друг друга кулаками. Заказал ужин и приготовился приятно провести вечер. Потом отправлюсь ещё куда‑нибудь – ночью работает уйма всяких интересных местечек, так что будет чем заняться. А пока пораскинем мозгами.
Ничего хорошего такая охота на нас не предвещает. Если они действительно всё разузнали, свели воедино факты, то придётся ответить за многих и многих Бионов, которых мы с Анри отправили в страну Вечного Вируса... Главное – сохранять спокойствие. Это хорошо у меня получается. Я должен быть, как глыба мрамора. Иначе полезут в голову всякие мысли вроде: «А не подмешали ли мне в минералку чего‑нибудь нехорошего?..» Совет Анри дойти до клиники Клана, пожалуй, неисполним: если они действительно нас обложили, то клиника и подавно оцеплена незримым кольцом... Кстати, раз уж я тяну время, не позвонить ли мне Анри?
– Доброго времени суток!
– Прювет, Антей. Как самочувствие?
– О, я пью минералку, поглощаю филе тунца, заедаю всё это сырным салатом, смотрю бокс. В общем и целом – неплохо провожу вечер!
– А как адреналин? Ещё не хлещет из ушей? – с интересом осведомился Анри.
– Учитывая некоторые особенности человеческой физиологии, из ушей он хлестать не может. Да и повода нет. Ни погони со стрельбой, ни напряжённого ожидания... Скучно... – притворно вздохнул я.
– Знаешь, хорошо, что ты так от всех отделился. С меня они перешли на тебя, а с тебя им не выйти ни на кого – ведь ты ни с кем из кланеров не встречался. Мёртвое звено. Остальные должны сказать тебе спасибо. Ты в клинику не собираешься?
– Рисковать не хочу. Да и зачем? Единственное, чего мне не хватает, так это моего ноута. Да и Abuser не помешал бы. А как твоё здоровье? Физический носитель менять будешь?
– Пустяки! – с привычным оптимизмом откликнулся Анри. – Панцирь от пуль уберёг, но синяки приличные. Только плечо случайно зацепило... Тебе надо с кем‑нибудь из воинов связаться. Пусть помогут добраться до квартиры, взять ноут и машину. Придётся нам из полиса уезжать... Не хочешь Митера проведать?
– В Сентополис возвращаться? Ни за что! Мне бы лучше какой‑нибудь тихий городишко... Например, тот же Анерополис. Но сначала надо закончить начатое дело.
– Нашёл что‑то?
– Кое‑что обнаружил, но пока только подозрения.
– Лучше отдай работу кому‑нибудь, а сам уезжай, – безапелляционно сказал Анри. – В этом полисе на нас будут охотиться, пока не убьют. Да и в другие тоже пошлют сообщения. Так что придётся делать пластические операции. Клан поможет выправить документы. Обоснуемся где‑нибудь, может и здесь же, заново познакомимся со старыми друзьями...
– Не забывай, что именно так тебя и вычислили. Начинать жизнь придётся с нуля. Ну, пару‑тройку знакомых оставить – куда ни шло, а в остальном – всё по‑новому.
– Ладно. Ты, значит, в клинику не придёшь?
– Нет. Я здесь посижу, потом куда‑нибудь ещё двину.
– Осторожнее.
– Я всегда осторожен. Этим и славлюсь. Пока.
– Пока, – сказал Анри и отключил свой коммуникатор.
С другими кланерами я связываться не буду – зачем? Всё равно они ничем не помогут, зато я их могу раскрыть.
Сама собой разрешилась и загадка, над которой я ломал голову последние часы. Информацию об опытах Марины надо доставить в Клан. Там можно будет узнать сведения обо всех Бионах полиса и спланировать операцию по их уничтожению. Иначе действительно придётся начинать новую жизнь. А я так привязался к Фионе и Эдгару! Иногда приятно провести с ними время за интеллигентным разговором на философские темы.
Я расправился с филе тунца и уже готовился доесть салат, когда приятный голос произнёс: «Привет...» Я поднял голову: передо мной стояла стройная девушка, которая явно не знала, что существуют другие цвета, кроме чёрного. Рядом с ней громоздились двое мужчин атлетического телосложения в практичных куртках из политанара.
– Можно присесть? – спросила девушка.
Я кивнул, и вся троица удобно расположилась вокруг моего стола.
Девушка напоминала чёрную королеву моих шахмат, от неё будто веяло холодным ветром ледяного виртуального мира. Кожа, сапожки, чёрный шёлк, шнуровка – полный набор. Талия затянута в корсет из чёрного матового латекса, который стал модным в последнее время. Кажется, будто её можно обхватить большим и указательным пальцами руки.
Она медленно сняла тонкие перчатки, аккуратно сложила их и скрестила пальчики домиком. Никогда не доверял девушкам, которые предпочитают тонкие кожаные перчатки. Такие на всё способны. Её абсолютно чёрные глаза смотрят на меня, не отрываясь и не мигая.
Один из её спутников одет в чёрную шёлковую рубашку, из нагрудного кармана которой изящно выглядывает уголок белоснежного платочка, пахнущего самыми модными мужскими духами этого месяца. Этот человек, видимо, старается достигнуть неподвижности статуи, настороженно скользят только зрачки глаз.
Второй мужчина старше спутников. Его лицо покрыто сеточкой морщин, как у человека, который в молодости собирался стать актёром. Это лицо вызывает доверие и уважение, а неторопливые манеры несут отпечаток спокойной, уверенной силы, ничего никому не старающейся доказывать, а просто сметающей всё на своём пути. Этому человеку, я уверен, пришёлся бы по душе мой виртуальный сад камней.
Несмотря на то, что и до их прихода я не нервничал, теперь и вовсе ощутил моральное удовлетворение и спокойствие. Это были лучшие воины Клана – Корпус Экзекуторов. Они не селились ни в одном из полисов, а просто появлялись в нужном месте в нужное время. Их немного – около пятидесяти. О них говорят, что это самая надёжная команда, которая ни разу не потерпела неудачи. Их тела напичканы самыми последними достижениями нейрохирургии, а мозги хранят целые серии боевых рефлексов.
– Как вы меня нашли? По звонку с коммуникатора?
Девушка кивает. Тот, который постарше, представляет своих спутников:
– Это Кордел, это Кристин, а я – Дуглас. Как мы поняли, у вас тут появились проблемы. Разумеется, мы ехали сюда не потому, что предвидели это. Мы немного по другому вопросу. Давай проедем к тебе домой. С нами тебе нечего опасаться. Заберёшь ноут, а потом посетим клинику. Мы хотим провести несколько тестов.
– Какие тесты?
– Пошли в нашу машину. Там узнаешь.
Он резко встал, подождал, пока я расплачусь, и вскоре мы были в небольшом фургончике. Кристин села за руль, а мы втроём расположились в салоне. Там стояли блестящие металлические ящики с оружием, ноут, какое‑то ещё оборудование по мелочам.
– Располагайся, – улыбнулся Дуглас и подал пример, присев на один из ящиков. – Мы посланы сюда, потому что произошли убийства наших кланеров Хранителями. Провели расследование и пришли к выводу, что среди Нейромантов полиса есть предатель.
– Это невозможно. Ни один кланер не продастся другому клану.
– По своей воле – не продастся. А как насчёт действия определённых препаратов? Бионы на это мастера. Захватывают человека, сажают на реактивы, обеспечивающие быструю потерю чувства реальности, проводят специальные процедуры, и человеком этим потом можно управлять. Тот день, когда проводилась операция, просто стирается из памяти кланера: он уверен, что его не захватывали, что он абсолютно свободен. Но на самом деле в его памяти – провал, битый сектор. Мы просто выкачиваем память о последних месяцах и просматриваем её с помощью специальных программ в поисках такого сектора. Обычная процедура, нечего бояться. Даже если обнаруживается у кого‑нибудь подобное, достаточно поменять физический носитель, чтобы избавиться от действия препаратов. Наказания, естественно, нет – ведь не вина кланера, что из него выпытали сведения. Скажи, ты уверен, что твоя память чиста?
– Абсолютно уверен.
– Но как ты можешь быть уверен в этом? Откуда вообще ты знаешь, что все твои воспоминания – настоящие, а не фальшивка? Только проверка способна выявить лакуну!
Мы доехали до моего дома, поднялись ко мне, я захватил бутылочку руалы, пару Abuser'os, ноут, несколько необходимых дисков. Никто из Бионов не появился, хотя воины Клана были готовы и ждали нападения. Потом, пока мы ехали к клинике, меня не покидала навязчивая мысль: если они просмотрят все события последних месяцев, всплывёт информация о Марине. Они обязательно решат действовать грубой силой и просто пошлют пару воинов, которые девушку с Френсисом захватят. Марина скорее всего не успеет и яд принять...
Итак, нельзя допустить проверки памяти. История с Эвансом будет рассматриваться в Трибунале, пройдёт немало времени, и Марина с Френсисом к тому времени уже погибнут. А если я не докажу свою невиновность и судьи не оправдают меня, то наступит и мой черёд раствориться в вечности... Можно, конечно, заблокировать свою память, но ведь это расценят, как попытку сопротивления.
– Я проходил, как вы, наверно, знаете, специальный курс тренировок в Клане и теперь могу запоминать громадные массивы информации, но из‑за этого доступ к памяти сильно усложнён. Не думаю, что смогу ослабить контроль, – попытался я выкрутиться.
– Что ж, – ответил Дуглас. – Придётся использовать метод пожёстче. С вводом в транс... Нейроманты переносят транс очень плохо, это довольно болезненно... Ты потренируйся, я бы не хотел прибегать к крайним мерам.
Так. Отмазка не прокатила, как выражается Анри...
За два района до больницы мы прочно и надолго встали в пробку. Кристин нервно постукивала по рулю рукой, затянутой в перчатку. Дуглас не отрывал глаз от меня. Кордел закрыл глаза и откинул голову назад.
То, что было потом, заняло гораздо меньше времени, чем я потрачу на описание.
Удар, сопровождающийся вспышкой, два взрыва, слившиеся в один. Кристин пригибается, а за треснувшим бронестеклом видны взлетающие в воздух автомобили. Фургончик мощно сотрясается и отправляется в непродолжительное путешествие по воздуху. Он бьётся о стену дома и замирает.
Итак, симфония боя началась... Клубы чёрного дыма забивают нос и глаза. Дуглас и Кордел кое‑как сориентировались в пространстве, полезли за своим оружием, я потянул рукояти Абьюзеров. По стенкам, обращённым к небу, грохочет дробь. Где‑то рядом гремит ещё один взрыв. Ударом ноги отшвырнув дверь, Дуглас делает кошачий прыжок в сторону, откатывается за угол дома, вскидывает к плечу приклад новенького Thunderbolt E7, энергоячейки к которому идут на вес золота. Две нестерпимо белые молнии поражают двоих из стоящих на крыше противоположного дома людей. Кувырок в сторону – угол дома разлетается мелкой крошкой, а Дуглас снова делает два выстрела.
Кордел, высунувшись из фургона, посылает три ракеты из шестиствольного полицейского гранатомёта, накрывая огневую точку в переулке – звучат скупые барабанные удары. Разлетаются машины, низвергаясь на землю кусками корпусов и стёкол, воспаряют в воздух смешные человечки, которые по приземлении превращаются в сломанных старых кукол – не правда ли, сразу вспоминаются творения Берлиоза? В его музыке я всегда слышал нечто, создающее в мозгу картину слепящего взрыва с громоподобным звуком и тысячей мелких частиц, разлетающихся во все стороны.
Полицейский патруль тоже открывает стрельбу по невидимым мне врагам. Кто‑то в чёрном плаще поднимает автомат – мой Abuser опережает его короткой очередью. Пули рванулись вперёд, оставляя за собой хвосты раскалённого дрожащего воздуха. Память запечатлевает краткий миг: витрина за спиной человека в плаще разлетается вдребезги, кажется, каждая частичка стекла живёт собственной жизнью, а перед витриной сгибается почти перерезанная очередью пополам фигура.
Кто стреляет? Кто против кого? Не знаю. Только помню, как на землю грузно упал гранатомёт Кордела с шестью пустыми дымящимися стволами, а он поднял двуствольный шотган. Его не надо переламывать пополам для перезарядки? Великолепно! Зачем нужно такое оружие – ведь слоны давно вымерли.
Двойная порция дроби щедро отменяет гравитацию для случайно выбежавшего из переулка прохожего – нервы отдали приказ стрелять до того, как глаз рассмотрел, кто бежит. Человек грациозно взлетает в прыжке назад, словно в балете, потом опускается на асфальт, а дробинки продолжают терзать его тело. Хорошая кучность у этого шотгана.
Феерическими, волшебными фонтанами брызжут искры искорёженной светорекламы, тускло растекается по трубкам синий неон, бросая холодный отблеск на лица мертвецов. Большая часть рекламных светощитов уничтожена, но оставшиеся создают неповторимый фон, достойный украсить картину какого‑нибудь великого художника. Впрочем, срок жизни этого художника с его планшеткой и ноутбуком на этой улице равнялся бы сроку жизни бумажного журавлика в огне камина.
Подобно грому барабанов из Allegro Пятой симфонии Бетховена звучат автоматные и пулемётные очереди. По редкой живучести противников делаю единственно верный вывод – Бионы. Полиции тут нечего делать – им не вписаться в бешеные скорости. Один из патрульных бессильно распростёрся на земле, сжимая в холодеющих пальцах автомат с опустевшим магазином. В его лбу пузырится чёрной кровью дырка от пули. Второй пытается отползти в укрытие, волоча простреленные ноги.
Казавшаяся хрупкой Кристин разворачивает пулемёт‑вертушку – в дело вступает контрабас, столь нелюбимый большинством композиторов. Стволы начинают вращаться, выплёвывая дешёвую смерть для самых торопливых. Единственный недостаток таких пулемётов – перегреваются, канальи! Правда, обычно это происходит ленте, эдак, на третьей, и все мишени к тому времени уже давно превращаются в опилки, труху и корм для рыбок.
Сзади стайка пуль жалит панцирь, швыряя меня лицом в асфальт. Панцирь выдержал – иначе бы я остался с перебитым позвоночником. Стрелявший успевает только отбросить пустую обойму – Кордел повергает его наземь дуплетом из своего шотгана. Бион ещё шевелится и пытается встать, но второй дуплет пригвождает его к земле.
Перезвон серебряных колокольчиков на заднем плане, тревожный ambience – где‑то за домами приближаются машины полиции. Чего у них не отнять – так это реакции.
Кто‑то стреляет по Корделу. Его тоже спасает панцирь, но лицо каменеет – пуля оторвала палец. Хорошо что не большой – тогда бы пришлось прикручивать шотган к руке проволокой. Дуглас делает несколько коротких выстрелов по показавшемуся прямо за моей спиной Биону. В память навсегда впечатываются два самых неприятных в мире звука – пули, продирающейся сквозь мясо, разрывая мышечные волоконца по ходу движения, и её коллеги, прогрызающейся сквозь кости и плоть к сердцу, чьё биение внезапно останавливается с еле слышным всплеском в районе левого желудочка.
Я встаю с земли и молниеносно ухожу в переулок. Музыканты могут встать со своих мест и принимать поздравления, но я, право же, к этому равнодушен. Бодрым бегом петляю среди домов, пережидая в укромных закоулках звуки шагов, услужливо передаваемых мне имплантантом. Через несколько кварталов останавливаюсь, пытаясь хоть что‑нибудь расслышать сквозь стук сердца.
Сзади приближаются шаги. Погоня. Срываюсь с места, продолжаю петлять, потом прячусь в тени. Меня не видно со стороны – в этом я уверен. Но шаги, которые позиционирует моя плата, приближаются, идут за мной безошибочно и быстро. Видимо, этот Бион так развил своё чутьё, что преследует меня по запаху. Что ж, для таких есть в запасе один трюк.
Снова петляю между домами, потом выхожу на открытую пустую улицу, освещённую редкими фонарями, иду спиной вперёд, наведя пистолет на угол, зигзагами поворачиваю, будто обхожу дома.
Как я и ожидал, преследователь не знал этого приёма и потому не успел приготовиться. Он выскочил из‑за угла, думая увидеть мою близкую спину, а я оказался напротив.
Выстрел. Ещё и ещё – пока не щёлкнул пустой затвор.
Вот так. Спокойно. Вынимаю пустую обойму, заменяю новой. Погони за мной больше нет. Есть время перевести дух. Знать бы только, через что его надо переводить, как говорил в таких ситуациях мой отец. Достаю коммуникатор и выключаю его. Теперь меня невозможно найти по сигналам связи. Чтобы уйти от экзекуторов, придётся приложить куда больше усилий, чем отрываясь от Бионов...
Вокруг кружатся снежинки. В каждой – секунда чьей‑то жизни. Подставляю ладонь – и несколько снежинок‑секунд оседают на ней, находят своё место с неторопливостью старого джентльмена, пьющего свой утренний кофе.
Я углубляюсь в переулки – без особой цели, просто чтобы удалиться от места перестрелки. Душевное равновесие уже восстановлено. Когда мозг спокоен, он гораздо оперативнее работает, поэтому в Клане нас терзали на психологических тренингах беспощадно, чтобы никакой стресс не мог лишить способности уверенно чувствовать себя при любом раскладе.
Впереди, теряясь башенками в угрюмом ночном небе, застыл собор. Не очень большой, мастерски выполненный – точно такой, как я видел на картинке старой книжки по истории в Клане: взметнувшиеся шпили, узкие высокие окна с цветной мозаикой, отделка под каменные глыбы... Я так заинтересовался этим чудом, что даже зашёл за высокие металлические ворота, искусно заплетённые фигурками и растениями. Аккуратная дорожка мимо ухоженных клумб с цветами (ещё одно чудо!) привела к высокой двери, и я беспрепятственно проник внутрь.
Эхо шагов тут же вспорхнуло к потолку испуганной птицей, запуталось в череде галерей и колонн. Здесь всего тебя пронизывает ощущение величия, вселенского спокойствия, и почти реальностью кажется мировой разум, для которого все люди – лишь букашки. Я медленно шёл, пристально рассматривая мозаику, мраморные барельефы, строгие лепные украшения. Храм казался лёгким, воздушным, словно вырезанный из бумаги игрушечный домик. Он словно ждал, когда соберутся все заблудшие, чтобы спасти их, поднявши на небеса. Я дошёл до огромного алтаря, провёл пальцами по клавишам стоявшего слева органа – легонько, чтобы не извлечь звука. Кто же вытирает здесь пыль с алтаря, со статуй, с высоких цветных витражей?
– Можешь нажимать сильнее. Здесь хорошая звукоизоляция, снаружи слышно не будет ничего... – Слова эти были сказаны голосом настолько спокойным, что даже не полетели эхом под своды, а мирно достигли моих ушей.
Я повернулся, машинально посылая руку за пистолетом, но отпустил рукоять, увидев стоящего в проёме небольшой двери человека. На лице его морщины уже слились в замысловатую картину, возраст которой колебался где‑то в районе семидесяти лет. Глаза походили на кусочки зелёного стекла, какое используют в мозаике – спокойные и живые. Одет человек был в чёрный скромный пиджак – не новый, но опрятный, из‑под него белела рубашка, чёрные брюки и ботинки завершали наряд.
– Здравствуй, – сказал он, подходя к органу. – Позволь, я сыграю.
Он сел на скамейку и погладил клавиши.
– Ты хочешь что‑нибудь заказать? Только не токкату Re minor Баха. Терпеть её не могу.
– А что‑нибудь из импровизаций Паганини?
Старик кивнул и заиграл фрагмент. Звуки моментально наполнили собой всё пространство зала, потом отправились кружиться под свод. Играл старик превосходно. Даже в самых трудных местах его пальцы порхали над клавишами легко и непринуждённо, и когда он касался ножных клавиш, мне казалось, что для него это столь же просто, как для меня помешивать ложечкой чай. Внезапно оборвав мелодию Паганини, старик исполнил Фугу Фа мажор Баха, перешёл обратно на Паганини, сыграл Токкату Фа мажор, потом несколько пассажей Бранденбургского концерта.
Он потряс меня до глубины души. Энергия так и била из этого человека, музыка струилась в каждой вене его тела вместо крови, и посредством старого органа он дарил её мне.
Закончив играть, он повернулся ко мне и посмотрел своими зелёными глазами, напоминающими весеннюю траву, пронизанную солнцем.
– Ты пришёл сюда молиться? – спросил он внезапно.
– Молиться? – Мысль о том, что я могу кому‑нибудь помолиться, показалась новой. В Клане нас воспитывали без религии. Поэтому слово «молить» я обычно связываю только со словами «пощада» и «помощь».
– Да. Здесь, видишь ли, храм. Ты веришь в какого‑нибудь бога?
– Это обязательно?
Старик засмеялся, словно рассыпал мелкие бусины.
– Ну, ведь ты не можешь просто молиться... Если молиться, то кому‑нибудь...
– Я не умею. Как это делается? Старик пожал плечами.
– Каждый делает это по‑своему. Одни встают на колени и просят своего бога даровать им то, чего они хотят, например, излечить от болезни. Другие шепчут заученные наизусть старинные тексты.
– А ты? – поинтересовался я.
– Я? – Старик даже опешил.
– Как молишься ты?
– Это не имеет значения.
– Но ведь ты, ‑я напряг память. – Э‑э... ты ведь священник?
– Ну и что? Тем более мне не надо молиться.
– Кажется, я чего‑то не понимаю в религии.
– Тогда я тебе объясню. Пойдём.
Он провёл меня в свою комнатку. Она находилась прямо в соборе, в одной из башен, надо было подниматься по винтовой лестнице, освещаемой электрическим фонариком в руках старика. Мозг механически отсчитал шестьдесят три ступеньки.
– Наверно, трудно каждый день подниматься по такой лестнице в твоём возрасте?
– Только не мне, – улыбнулся старик. – Я хожу по ней уже тридцать лет, как‑то привык... Садись пока за стол, сейчас будет чай! – Он щёлкнул выключателем, зажигая свет. В чайник из жёлтого пластика хлестнула струя, раздалось жалобное дребезжание, когда электроподставка подключилась к сети. Пять минут, пока закипала вода, нельзя было нормально говорить, и я просто рассматривал комнату.
Тяжёлый, изрезанный ножом, стол. Он был придвинут к единственному окну, через которое я видел кусок улицы и кусок неба. На столе – стопка бумаги, карандаши и ручки. В углу стояла низенькая кровать. Одну из стен полностью занимала уставленная книгами полка. Суля по переплётам, большинство книг изданы ещё до Апокалипсиса. На треногой вешалке висел потрепанный плащ и фетровая шляпа. Несколько полок. Небольшой шкафчик. Всё.
Старик с интересом наблюдал за мной, а когда чайник, вскипев, выключился, сказал:
– Этажом выше я устроил ванну и душ. Внизу есть склад и библиотека. Всё, что надо для жизни.
Он разлил чай по стаканам толстого стекла, положил пакетики с заваркой, потом достал из шкафчика салфетку, в которую были завёрнуты чайные ложки. Из того же шкафчика появилась на столе коробка конфет.
– Как тебя зовут, молодой человек?
– Антей.
– Меня зови Бернаром.
Он погрузился в помешивание чая, и делал это со спокойствием древнего японца, только что написавшего мудрое трёхстишие о лепестках вишни, сидя в собственном саду камней.
– Ты живёшь здесь?
Он поднял голову на мой вопрос.
– Да.
Немного помолчал и добавил:
– Мою жену и дочь убили двадцать лет назад. Когда я вернулся домой, то увидел сорванную с петель дверь, полицию, кровь в комнатах... Грабителей так и не поймали... Я перебрался сюда... Всё равно, кроме храма, мне больше нечем стало жить.
– Извини...
– Не извиняйся, – перебил он. – Я давно перестал вздрагивать и просыпаться от кошмаров. Старая рана заросла, рубец уже не ноет.
– Ты ухаживаешь за садиком, вытираешь пыль здесь и отправляешь ритуал?
– Да. Ты пришёл как раз после вечернего богослужения.
– Твои службы посещает много людей?
– По правде сказать, ты первый, с кем я разговариваю за последние пять лет. Прихожан становится всё меньше – люди умирают, переезжают, разочаровываются в религии. Молодёжь не приходит вовсе. Бог умер. Ты ведь даже не знаешь, что такое религия?
– Знаю. Но я воспитывался... в особой школе. Остальные люди, согласен, уже всё забыли. Хорошо это или плохо?..
Старик покачал головой.
– В конце концов остался только один прихожанин. Но ему сделали неудачную операцию по пересадке органов в дешёвой клинике. Произошло отторжение тканей, и он умер. С тех пор я всё делаю только для себя.
– Так ты молишься в одиночестве?
– Нет, не молюсь. Я просто совершаю ритуал. Могу признаться тебе, что я никогда не молился. И завидовал тем из прихожан, у кого была вера. Сильная, чистая вера... А я просто совершаю ритуал, механическую последовательность действий... Иногда даже сомневаюсь: верил ли я вообще в какого‑нибудь бога, или это тоже было частью ритуала? Чем‑то вроде церемониальных одежд?
– Но если нет прихожан, то на какие деньги ты живёшь?
– Когда строили собор, для меня положили в банк большую суму денег. Раз в год снимаю проценты. Этого хватает.
Он неторопливо отхлебнул из чашки.
– А ты никогда не подумывал снять со счёта всю сумму и уехать? Ведь больше нет ни одного верующего, а Бог умер.
Бернар ласково улыбнулся:
– А кто тогда будет вытирать пыль? Зажигать свет? Играть на органе? Да и куда я поеду? Думаешь, я долго проживу в мире, имея деньги? Для этого надо быть не менее жестоким, чем те, кто захочет их отнять. Я счастлив здесь... Понимаешь ли ты, как может быть счастливым одинокий человек? Мне не нужны телепередачи, шумные вечеринки, пустые разговоры с друзьями. Мир забыл обо мне. Он куда‑то спешит, сбиваясь с ног и теряя в пути последние крупицы покоя, радости и счастья... Здесь стоит единственный в полисе орган. Настоящее сокровище, о котором не ведают обыватели. Они не поймут разницы между живым звучанием сотен труб и электронными импульсами цифрового инструмента... Я верю только в одно – что в других полисах ещё есть такие же соборы, где кто‑то зажигает свет и стирает пыль со статуй. Они были построены в своё время. Не знаю, что случилось с ними теперь.
Он выпил ещё немного чая.
– Всё дело в том, – задумчиво произнёс Бернар, – что религия изжила себя. Жизнь стала слишком стремительной. Люди не могут себе позволить ползать на коленях перед иконами... Скажу тебе по секрету: не люблю икон и статуй, алтарей и кадил... От запаха ладана меня тошнит... Предпочитаю позу лотоса и медитацию на предутреннее небо.
– Познавать беспредельное Дао?
– И вставлять палки в Колесо Сансары... Но я сейчас о другом. Люди мало ценят то, чего много, они любят то, чего мало. Посмотри, – сказал он и придвинул мне свой полупустой стакан. – Два глотка. В этом стакане осталось два глотка чая. Они ничего не значат для нас, потому что можно налить себе ещё и ещё. Но для того, кто умирает от жажды...
Он допил свой чай и закончил.
– ...для того, кто умирает от жажды, два глотка значат ещё меньше: в раскалённой пустыне лучше и не видеть этих двух капель – они всё равно не утолят жажду... Подумай над этим.
Мы помолчали немного.
– Ты сейчас уйдёшь?
– Да. Мне пора.
– Заходи ещё. Я всегда буду рад видеть тебя.
– Не знаю, получится ли... если останусь в живых, загляну обязательно.
Я снова углубился в переулки. Надо дождаться утра. Просто дожить...
9 часов утра. Точно в назначенное время захожу к Марине. Перед тем как нажать на кнопку звонка, я почему‑то останавливаюсь, прислоняюсь к стене и закрываю глаза. Я принял решение и не собираюсь его менять: яд приготовлен, развязка неотвратима... Но какое‑то сомнение продолжает преследовать меня. Я обычно старался быть справедливым, добрым и терпеливым. Я никогда не был хладнокровным убийцей. Я обычно отправлял людей на тот свет в порядке самозащиты, либо в силу военных действий – тех же Бионов. Это так просто – нажать на курок, с удовольствием сознавая, что ты успеваешь быстрее. Тут нет выбора – убивать или нет. Вопрос стоит так – убивать или умереть!.. Я никогда не старался быть судьёй, избегал оценивать других людей, по крайней мере, не настаивал на своих оценках... Если подходить к ситуации объективно, я должен убить Марину и Френсиса, передать информацию в Клан и убедить руководство в необходимости проведения операции по уничтожению всех Бионов полиса, защищая себя и Анри от нависшей опасности. Убить – чтобы собственный мой Клан не использовал Марину против её воли. Ведь однажды она уже отказалась от сотрудничества, сбежав в наш полис, на этот раз ей так легко не выкрутиться. Да она в принципе и не нужна Клану: я знаю обо всех её опытах, я скопирую информацию и уничтожу оригинал.
Марину жаль... Было бы понятно, если бы она проводила опыты ради денег, славы или ещё чего‑нибудь... Но ради спасения Френсиса? Смешно! В конце концов это просто иррационально! Подобного мне никогда не понять... Может быть, здесь то же самое, что заставляет тебя, Митер, сжигать мозг в попытках оживить Нату? Такое мне недоступно. Это на уровне инстинктивного, подсознательного, а я каждое своё действие привык подчинять холодному расчету.
Пора снять маску, которую знает Марина – маску весёлого, безобидного человека. А некоторые маски приходится отрывать, с мясом и кровью. Клан, давая мне это задание, заранее знал, как я поступлю, найдя изобретателя. Он просчитал всё – даже то, что я могу сорваться. Он уверен, что я в любом случае исполню долг и не стану мучаться совестью или кончать с собой. И мой выбор не зависит от того, кем мог бы оказаться изобретатель – ребёнком, стариком, мужчиной... Единственное, что я могу сделать для Марины – использовать яд, не причиняющий мучений.
Звоню в дверь.
Марина узнаёт моё лицо. Улыбается и открывает замок. Чувствую приятный запах.
– Я к завтраку булочки приготовила. Сейчас угощу. С мёдом!.. Ты сегодня какой‑то бледный.
– Не выспался. Слишком поздно вчера лёг.
Булочки – просто прелесть...Ароматный чай... Домашний уют...
– А где Френсис? – спрашиваю я, держа в руке второй воздушный пирожок,
– Вышел в магазин за продуктами. Скоро вернётся... А поставлю‑ка я ещё чайку...
Она берёт чайник и скрывается на кухне. Неторопливо достаю из кармана специальную коробочку. Она никак не желает покидать карман, цепляясь за ткань. Нажимаю на кнопку – и из небольшого отверстия в чашку Марины падает жёлтый шарик, моментально растворяется, не изменяя ни цвета, ни вкуса, ни запаха. Убираю коробочку в карман и переглядываюсь с бирюзовым человечком. Он, как обычно, насупил брови.
– Сейчас ещё по паре чашечек – и за работу, – говорит Марина, возвращаясь. – Попробуй вот эти булочки с курагой. Сегодня в первый раз испекла. Если получилось ужасно, скажи сразу.
– Что‑то они мне кажутся пресными.
Марина отпила немного чая и взяла булочку.
– Да нет, они сладкие. Ты шутишь?
– Просто я, наверно, устал. Совсем не хочется есть.
Молча пью чай. Марина сегодня разговорчива, как никогда. Рассказывает какие‑то истории, обсуждает новости... Я лишь поддакиваю и исподтишка поглядываю на часы. Постепенно она теряет живость, от лица отливает кровь.
– Что‑то голова кружится, – говорит она и ставит чашку на поднос, неловко расплескав несколько капель.
Подносит руку ко лбу, откидывается в кресле.
– Потом вытру... Какая‑то сонливость появилась... Медленно закрываются глаза, грудь вздымается и опадает пару раз, потом замирает, тело обмякает, рука бессильно свешивается вниз...
Извини... Но даже сквозь боль я повторю: это лучший выход... Клан жесток с теми, кто не хочет работать на него. Электроды в центр удовольствия... деградация мозга... сведение жизненных сил к затмевающему всё экстазу, ради которого человек сделает то, что от него потребуют...
Лучше уж так. Красиво и печально...
Последний раз улавливаю медовый запах её волос, встаю и иду в комнату с компьютером – переносить на свой диск информацию, чтобы ничего не оставить другим. В завершение достал из системного блока жёсткий диск, развинтил и разломал, аккуратно выбросил обломки в мусорку. Все диски, какие только нашлись, рассовал по карманам.
В холле послышались шаги. Это Френсис. Он проносит на кухню пакеты с продуктами, идёт в зал.
– Что с ней? – успевает спросить Френсис.
Затвор H&S лязгает, пуля прочерчивает спираль до его лба, входит в стену, оставляя некрасивую чёрную отметину. Френсис отлетает в угол и там замирает, подвернув под себя ногу...
Быстрым шагом выхожу из дома и иду к подзёмке. Мозг превратился в чёрную пустыню – как та, что за энергощитом полиса, он не воспринимает даже самые любимые песни, они звучат где‑то далеко‑далеко... Чувство самосохранения напоминает, что надо бы быть осторожнее, Бионы всё ещё ведут охоту... Но мне сейчас на это наплевать...

.../ construct a mechanical smile 
And face the cruel world with pride. 
Loosing, falling, tears in my eyes, 
But always rise again for fight... 

...До клиники Клана я всё‑таки добрался. Нудные объяснения с экзекуторами – детальная шлифовка версии последних событий ввиду предстоящей проверки. Я практически ничего не придумывал: меня ведь действительно пытались захватить Бионы, спасся я почти чудом, ну, и выполнил своё задание. Чем не образцовый адепт?!
Проверка памяти. Все события бережно копируют и просматривают на мониторе. Мне остаётся только комментировать. Комментарии, естественно, не совсем соответствуют действительности – изменён ракурс подачи событий, по иному расставлены акценты... Никакого провала в моей памяти не обнаружено. Я чист.
Сижу в уютном купе своей машины. Почти закончил письмо. Осталось доесть половину шоколадки, подписаться и передать моему курьеру набор дисков.
Курьер пришёл на место встречи за три минуты до назначенного времени и теперь стоит, задрав голову – наблюдает за полётом снежинок‑секунд в свете неоновых вывесок. У меня есть ещё полторы минуты. Ничего, как будто, не забыл тебе рассказать. С нетерпением буду ждать твоего ответа. Привет тебе от Анри, а Риену передай поклон от меня. Желаю, чтобы твоя мечта о воскрешении Наты сбылась. Надеюсь, Клан с умом использует ту информацию, которую я добыл. Опыты завершат дня через два, и тогда мы атакуем Бионов полиса. Будет жарко, но мне, как утверждает Анри, необходимо действие... Жаль, если всё закончат без меня. Хочу, чтобы едкая вонь дыма и пороха выветрила из моей памяти другой запах. Этот запах... запах свежего мёда..."
Date: 21.2.47.
From: Antei
То: Miter
Subject: Response
End of Message.//

ГОРСТЬ ВОДЫ. АНРИ

Мир стал пустыней, и мы все жаждем найти в ней товарищей; ради того, чтобы вкусить хлеба среди товарищей, мы и приемлем войну. Но, чтобы обрести это тепло, чтобы плечом к плечу устремиться к одной и той же цели, совсем незачем воевать. Мы обмануты. Война и ненависть ничего не прибавляют к радости общего стремительного движения.
Антуан де Сент Экзюпери. «Планета людей»

...Я помню сон – первый за многие годы. Он был похож на виртуальную реальность, хотя я и знал, что всё происходящее было на самом деле.
Или будет?..
Я понимал, что это лишь сон – но не мог проснуться. ..
Я видел огненные капли, стекающие на землю с небес. 
Я видел падающее здание‑исполин, от которого в считанные мгновения осталась лишь туча серой пыли. 
Я куда‑то бежал, поддерживая постоянно съезжавший и бьющий по рёбрам автомат. Задыхаясь, я чувствовал разливающийся по организму яд. Широко открытым ртом я хватал горьковатый воздух. 
За спиной звучали взрывы, стрекотали пулемёты... 
Кто‑то лежит на спине, раскинув руки крестом. 
Антей, укрытый кучей ржавой арматуры, прекратил стрельбу. В его сторону постоянно бил тяжёлый пулемёт, высекая снопы искр рикошетящими пулями. 
Прыжок, несколько шагов, кувырок – и я стою за мраморной колонной, когда‑то блестящей, а теперь выщербленной выстрелами. 
Отсоединить магазин автомата, заменить его новым... Взрыв за спиной облает волной тепла... 
Проклятый полис... Проклятое время... Крысы были умнее – все они ушли... 
У Антея ещё должны быть гранаты... Если перебежками добраться вон до того угла, можно подобрать ручной пулемёт... 
Никогда не был человеком действия. Моя стихия – Сеть, а не война... 
За домами слышны глухие удары. Я молюсь всему, во что не верю, чтобы это оказалась полиция полиса... 
Пора делать перебежку. 
Выдох. 
Вдох... 
Я внезапно выскакиваю из‑за колонны и зигзагами бегу в сторону спасительного угла. 
Но в это время... 
От внезапного толчка я просыпаюсь.
Дуглас продолжает дремать на заднем сиденье среди сумок. Часы на его руке развернулись циферблатом вниз, блестит металлический браслет.
Антей уверенно смотрит на дорогу, почти не мигая. Три часа назад, когда пришла его очередь, он сел за руль, найдя удобный наклон спины и прочное положение локтя. Так и вёл машину, не меняя позы.
Лампочки приборов и монитор бортового компьютера тускло мерцают в темноте. Мы едем со скоростью 200 км/ч.
Антей не замечает ещё, что я уже не сплю. В его голове вертится какая‑то мысль, он думает о чём‑то... Он не может не думать. Он не умеет скучать. Секундная остановка грозит гибелью высокоточному механизму его мозга.
Позади неделя пути. Скоро мы будем в месте назначения.
За окном проносится невидимый во тьме мир – безжизненная пустыня, в которой летают чёрные хлопья едкой пыли. Если бы не кондиционер, мы бы заживо изжарились.
Закрываю глаза и снова проваливаюсь в блаженную дрёму. Резкая остановка через полчаса будит меня.
Антей уже свернул с дороги и выехал на заброшенное шоссе. Сейчас он остановил машину. Слепящий свет бьющих в нас прожекторов заставил прикрыть глаза.
Прожекторы по пятьсот ватт каждый укреплены на массивных железных конструкциях. Их не разворачивали лет десять. Этого не видно в темноте, я просто это знаю.
«Мы прибыли», – говорит Дуглас в ответ на вопрос из динамика коммуникатора.
Внезапно проявились чёрные силуэты.
Свет ослабевает, он больше не режет глаза, спокойно освещая въезд в подземный гараж. Створки двери открываются, люди расходятся в стороны и машут нам руками. Антей мягко улыбается им и трогает машину с места.
Длинный спуск, покрытый металлическими листами, гулкий шорох шин.
В гараже мы встаём на одно из свободных мест, выхолим из машины.
Всей грудью вдохнув воздух, я наполняюсь незыблемым спокойствием – вот мы и в vault 2,  одном из четырёх убежищ Клана. Здесь мы родились, здесь нас воспитывали, здесь мы учились использовать возможности своих имплантантов. Клан всегда будет для нас чем‑то священным – нашей религией, нашей семьёй.
И мы возвращаемся сюда.
Как бы далеко ни ушли – мы возвращаемся.
Иногда – посмертно...
Обширные подземные сооружения, крутые спуски, гулкие коридоры, бесконечные залы, лаборатории, белые панели стен, скрывающие потайные ходы... Повсюду – свежесть и чистота. И окружающего пространства, и мыслей живущих здесь людей... Мир вне Клана ничего не значит для нас. Там царят жестокость, ненависть, алчность и страх– их нет и не будет в Клане. Мы – избранные, элита.
Внешний мир – наше поле боя.
Здесь – убежище для зализывания ран. Пиршественный стол. Гипотетический камин, у которого собираются друзья...
Рядом с нами готовится к отправке курьер. Он уже поставил свою сумку на заднее сиденье своей машины и слушает то, что ему говорит провожающий. Курьер согласно кивает, одновременно переключая тумблеры и нажимая кнопки.
Он уже застегнул кожаную куртку и надел перчатки. Он уже неуязвим. Он уже в родной стихии.
Сколько ему придётся проехать, прежде чем он вернётся? И всё для того, чтобы донести вести из Клана до тех, кто работает и живёт в полисах. Он поддерживает связи и помогает обмениваться посланиями. Человеческие судьбы иногда зависят от маленького диска в кармане курьера. Он приедет поздним вечером, договорится о встрече, вручит диск... Немного посидит, попивая кофе и наслаждаясь коротким отдыхом... А потом опять помчится по шоссе, проводя тревожные ночи в придорожных гостиницах.
Пока нет устойчивой связи между полисами – спутники прежнего человечества навеки потерялись в бескрайнем космосе.
Может быть, они ещё летают там, в темноте, беззвучно пересекая холодную пустоту?.. А может, давно упали и ржавеют где‑нибудь в песках?.. Впрочем, какая разница...
В каждом городе имеется своя Сеть, но пока не хватает мощностей, чтобы связать полисные Сети между собой. Локальные системы основаны на принципе отражения сигнала от энергощита, защищающего полис от внешнего мира, а для объединения их надо построить цепочку трансмиттеров... Впрочем, о чём это я? Давно за собой замечаю склонность к бесцельному потоку мыслей...
Нас встречают.
Перебирая сухими пальцами блестящий металлический брелок, Серж смотрит как бы поверх наших голов. Такого взгляда у него не было, когда мы вместе учились. Просто недавно Серж стал командором этого ваулта.
Что ж, в людях вообще с годами многое изменяется – мысли, привычки, отношения с людьми...
Но по сути своей ты, Серж, остался прежним – аккуратный, пунктуальный, требовательный к себе и другим. Идеальный пробор, выглаженная одежда, начищенные ботинки. Ты – замечательно подходишь на пост начальника. С одной стороны, власть тебя не изменит в худшую сторону. С другой – ты прагматик, а это очень помогает в жизни.
За спиной Сержа, чуть слева, замерла Инна, его заместитель. Неизменная и вечная Инна: те же гладко зачёсанные назад чёрные волосы, та же стопка папок с бумагами под мышкой... Не помню, чтобы она хоть в чём‑то изменилась за последние пятнадцать лет. Странное дело – командоры ваулта умирали, уезжали, а их заместителем всегда оставалась Инна.
На дальней галерее я вижу серую массу.
Это судьи Трибунала. Один из них, высокий и худой, стоит впереди, сложив руки за спиной. Сухое морщинистое лицо. Гладко выбритая голова. В ниточку вытянуты тонкие губы.
Это Вольд, отец Антея, бессменный глава Трибунала. Ему придётся принимать участие в суде над собственным сыном.
Но Вольд – не тот человек, которого это могло бы озаботить.
Закон беспристрастен.
– С прибытием, – говорит Серж, на мгновение фокусируя взгляд на каждом из нас. Дуглас улыбается и отходит в сторону – он сделал своё дело, он может уходить.
Нас размещают в свободных комнатах на гостевом четвёртом уровне.
Обычные белые параллелепипеды. Временные убежища для тех, кто проездом в ваулте. Здесь всё одноразовое.
Бросив сумку на пол своей комнаты, я захожу к Антею. Тот методично достаёт из своей сумки вещи и расставляет их по местам.
Ноут на стол.
Коробку с дисками на стол.
Потрёпанную книжку на кровать.
Любимую статуэтку свернувшейся змеи на тумбочку у кровати.
Чёрные ботинки в угол у двери – он любит, приходя домой, переобуваться в более удобные шлёпанцы.
Интересуюсь, зачем такие хлопоты, закрывая за собой дверь – мягко, без щелчка.
Он поворачивается ко мне со свойственным ему хитрым прищуром (у него есть любимые выражения лица, как есть у других любимая одежда).
– Я рассчитываю пробыть здесь пару дней, – говорит Антей, отставляя сумку в сторону.
Ремень сумки свешивается на пол, он отодвигает его ногой.
– Просто привык делать своё жилище более уютным, – добавляет Антей, подходя к двери. В голосе его лишь я один из всех людей могу уловить нотку иронии – если решение трибунала будет не в его пользу, то это последнее жилище, которое он обставляет.
Мы выходим из комнаты и идём по знакомым лестницам, залам, коридорам. До трибунала ещё целый день, так что у нас есть время, чтобы навестить всех друзей, обитающих здесь.
Лифт.
Окружённые пятью зеркалами, мы поднимаемся на второй уровень (отсчёт здесь идёт вниз, а не вверх).
Вот и нужный ангар. Гараж и мастерская. Сотни машин всех моделей, цветов и степеней сборки. И – обычная для Клана чистота.
Человек копается во внутренностях какой‑то синей машины. Лицо скрывает откинутый капот, видны только мускулистые руки, покрытые ветвящейся замысловатой татуировкой.
Антей делает мне знак замереть на месте, а сам бесшумно идёт к нему.
Он остановился на расстоянии двух шагов, обернулся ко мне и подмигнул: человек ничего не услышал.
Антей сделал нормальный шаг
Человек отскочил от машины, зажав в руке инструменты.
На его лице сменились выражения раздражения, узнавания, радости.
– Ты словно вышел из ниоткуда, камрад, – говорит он, освобождаясь от инструментов, чтобы пожать руку Антея.
Я тоже подхожу к Альфреду. Старого механика мы всегда навешаем первым, когда случается заехать в ваулт.
Ты всегда был каким‑то особенным, Альфред. Не добрым, не злым, не грустным, не весёлым... Не поддающимся классификациям... Ты можешь рассказывать о набухающих почках яблони, копаясь в грязном чреве мотора. Однажды ты объяснял нам различия между типами машинного масла, наигрывая на гитаре пастораль Баха.
Вскоре мы уже сидим в комнате, ждём чай, заваренный в традициях пред‑Апокалиптического мира – это лишь один из многих секретов, которые помнит Альфред.
Итак, я разливаю душистый, пахнущий жасмином напиток по коричневым чашкам с золотыми краями. Струя ударяет в девственно‑чистое донышко, начинается хоровод чаинок, не останавливающийся и после того, как я перехожу к следующей чашке.
Антей, сложив руки на столе, спокойно рассказывает о последних событиях – о задании клана, об изобретении аппарата, копирующего сознание человека на электронный носитель, о ликвидации его создателей, о смертях кланеров, о том, что теперь его будут судить, а я приехал за компанию.
Альфред устроился на заправленной белым покрывалом кровати, готовит к игре свой старенький синтезатор – переключает какие‑то тумблеры, нажимает на кнопки... Он любит настраивать инструмент под каждого слушателя индивидуально.
В этих вопросах он – дока. Мы слушаем его мелодии и верим, что он – самый лучший музыкант в сегодняшнем мире.
Вообще‑то я не люблю такой музыки. Но Альфред, играя забытые ныне мелодии, что‑то трогает во мне, и какая‑то моя железа выделяет чрезвычайно приятное для мозга вещество.
Он не поёт, потому что не умеет. Он говорит, что для других надо либо делать всё хорошо, либо совсем не браться за работу.
Это правда. Тут я с ним полностью согласен.
Альфред ужасно сожалеет, что мы никогда не услышим песен, записи которых не сохранились. Петь их своим пропитым, старчески‑хриплым голосом он считает кощунством.
– Да... – внезапно говорит Альфред, рассеянно перебирая клавиши.
На самом деле это только кажется, что рассеянно – льющаяся воздушная мелодия требует дьявольской гибкости пальцев.
– Мир раньше был лучше... – бросает он первую фразу, продолжая импровизацию.
Он минималист, наш старый добрый Альфред. А его музыка такова, что закрой глаза – и покажется, будто он наигрывает на арфе, где вместо струн – голубые лучи лазера.
– Мой отец, – продолжает Альфред, – часто любил говорить мне, что в его времена трава была зеленее, солнце светило ярче... Но я просто скажу: в моё время была трава... Было солнце... Нам не нужны были очистительные фильтры и энергоэкраны, чтобы жить в городах... С прошлым связаны приятные воспоминания, и потому мы его любим. Любые воспоминания со временем становятся приятными: Любые, кроме смерти. Мы не боялись смерти в то время, мы думали, что сможем победить её. Рано или поздно мы все готовились стать бессмертными богами.
Боги имеют дурную привычку ссориться друг с другом. Но их ссоры менее жестоки, потому что они могут не спорить о выживании благодаря своему бессмертию. А люди спорят на выживание, и потому их споры полны жестокости.
– Вы помните то, что вам рассказывали о пред‑Апокалиптическом мире, – продолжает странный аккомпанемент‑рассказ Альфред. – Знаете, в последние годы перед концом света жить было особенно интересно. События сменяли друг друга с такой скоростью, что некоторые звенья просто выпадали из логической цепи. Мир несся под откос, словно поезд, набирающий скорость. Глобальное потепление... Повышение уровня мирового океана... Затопленные острова и огромные площади материков...
Производство всё больше дорожало, когда к стоимости товара прибавлялась стоимость электроэнергии кондиционеров, которые, по мере потепления, должны были становиться всё мощнее и мощнее... Днём на улице 50 градусов жары – каково?! Более‑менее нормальный климат остался только на территории Сибири...
Ведущие страны того мира любой ценой стремились захватить контроль над быстро исчезающими ресурсами. Обострилось противостояние политических блоков. Противники истощали друг друга войнами, чтобы насытиться тем, что останется от проигравшего.
Но в войнах того времени не могло быть победителей.
И вот мы сейчас хотим построить новый мир на обломках старого, – смеётся Альфред, играя пальцем одной и той же клавишей. – Мне не нужен новый мир. Пока я здесь, в этом ангаре – я в своём прошлом, словно на маленьком космическом корабле... Да, если бы мы сегодня умели строить космические корабли, я бы купил себе один и улетел с запасом питания на пятьдесят лет.
Я бы носился вокруг планеты до самой смерти, никогда не приземляясь. А вы бы могли сказать: «Остановите мир, я сойду прямо здесь». У меня вам было бы уютно. Я бы вам сыграл пару мелодий.
– Как сейчас? – спрашивает Антей.
– Как сейчас, – отвечает Альфред.
– Нам пора идти, – говорит Антей, вставая. – Мне ещё многих надо навестить.
Мы проходим по коридорам. Спускаемся в лифте.
Нам кружит головы ностальгия: здесь классы, в которых мы когда‑то учились. Вокруг дети и юноши, которые станут Виртуалами – так стал называться объединённый Клан Нейромантов и Пауков. Они пока не знают о своём предназначении, не чувствуют на своих плечах вес жизни.
Мы тоже здесь познавали загадочный мир, который ожидал нас снаружи...
В зале, куда мы заходим, полутьма. Светится мягким светом экран. На нём – бесконечная глубина космоса, мерцающие звёзды. Таким его можно было видеть пятьдесят лет назад. Сейчас – бесполезно: над нами только тьма.
Перед экраном сидит человек. Со стороны кажется, что он смотрит на звёзды, но это не так.
Он вспоминает.
– А, это вы, Антей, Анри, – говорит он, всё ещё узнавая нас по звуку шагов. – Проходите, проходите.
Я – дизайнер. Моя память привыкла цепко удерживать образы, которые я потом превращаю в элементы дизайна или картины. Вот, например, в данное мгновение, она запоминает, как хорошо смотрится человек на фоне пустоты космоса, когда мягкие синие тени очерчивают его лицо.
– Прочти нам какую‑нибудь хайку, – просит Антей. Кресло поворачивается, и мы наконец видим лицо Накиро Табуто, нашего старого учителя.

Ясная луна ‑ 
Всю ночь напролёт гуляю 
Около пруда... 

– Годится? – говорит Накиро, лукаво щурясь.
– Кобаяси Иса? – спрашиваю его.
– Мацуо Басе, – отвечает он. – Ты никогда не был силен в поэзии, Анри.
Пожимаю плечами. Каков есть, таков есть.
Взгляда Накиро мы предпочитаем избегать. Глаза у него искусственные, только внешне похожие на живые. Невольно начинаешь искать еле заметные признаки имплантантов, уже не вникая в разговор. Ты лишь сейчас кажешься больным и слабым, наш старый учитель, возлежащий в своём любимом кресле. Во время уроков ты мог привести в чувство кого угодно, произнеся спокойное «Что ж...» нерадивому ученику.
Однажды мы видели, как ты танцевал... Боевой шест летал вокруг тебя, словно ангел‑хранитель. Он не оказывался сразу везде. Он был там, где должен был быть – в одном единственном месте.
Этому ты учил и нас, Накиро Табуто. Человек должен быть на своём месте. Человек должен знать свой путь... Смысл? Это слишком туманно... Цель – смешно и не ново... Нейромант не знает своей цели, ему известен лишь путь...
Мы пришли в твой класс детьми, только‑только познавшими страшные головные спазмы после имплантации плат. Мы ещё не знали, что эта боль будет неотступно следовать за нами по пятам. Мы и не догадывались, что всегда есть риск «перегореть»: тогда не поможет и смена физического носителя – боль переселится в новое тело.
Ах, как же мы были молоды! И с замиранием сердца слушали учителя в строгом чёрном костюме, постепенно открывавшего нам беспредельность возможностей наших имплантантов... Ты учил нас, Накиро, владеть той силой, которая в нас самих!..
Учитель, никогда не говоривший «Привет!» и никогда не прощавшийся с нами, будто всегда незримо присутствовавший рядом, готовый в любой момент прийти на ПОМОЩЬ...
Учитель, часами медитирующий перед экраном, на котором горят звёзды, светившие тебе в детстве. Звёзды Японии...

Летняя ночь. 
В лунных бликах вдаль улетает 
Эхо моих шагов... 

Твои хайку въелись в нашу память. Я в своё время долго отучал себя от привычки каждый эпизод жизни связывать с каким‑нибудь трёхстишием. Отучил не до конца.
– Как дела? Как ваша жизнь в большом беспокойном мире? – спрашивает Накиро.
– Всё по‑прежнему. Люди, как всегда, неторопливы, а ночь, как всегда, восхитительна, – отвечает Антей, проходя между пустыми партами и проводя рукой по клавиатурам учебных компьютеров...
Много пришлось потрудиться Накиро, прежде чем мы отбросили клавиатуры, как выздоровевший отбрасывает костыли. Чего это стоило ему – не знают ученики. Как не знают и того, что сам он решился на операцию аж в двадцать пять лет и работал, как проклятый, осваивая возможности платы, а в таком возрасте это нечеловечески сложно. И у него не было учителей.
Мудрый учится на своих ошибках.
Ученый – на чужих...
– Вы надолго? – спрашивает Накиро.
– Не знаю, – чистосердечно отвечает Антей. – Как получится. Я приехал в качестве обвиняемого на Трибунал.
– Рассказывай!..
Антей садится против Накиро и повествует обо всём, а я смотрю в звёздное небо на экране.
Как можно не отрываться от него часами?
Очень просто.
Главное – расслабиться. Думать об одной из звёзд. Тогда почувствуешь всю бездонность космоса. Вселенная вдруг перестаёт вертеться вокруг тебя одного. И ты становишься частичкой обшей гармонии. Даже если умрёшь – ничего не изменится. Просто наступит уютное Ничто.
Медленное дыхание... успокоение... Думать о звезде...
Нервные окончания мягко покидают тело, и под ногами ты ощущаешь поверхность далёкой планеты, твои волосы треплет ветер, которому сто тысяч миллионов лет...
– ...Но я не боюсь трибунала, ты знаешь, – заканчивает говорить Антей.
– Да, я знаю, – отвечает Накиро. Бесстрастный взор и еле уловимая гордость в голосе. Он хорошо нас воспитал.
– Вам пора на ужин. Там вы сможете встретиться сразу со всеми, с кем захотите. Я обязательно буду присутствовать на Трибунале. Попрошу все материалы дела и изучу их.
– Пойдём ужинать вместе, учитель?
– Нет. Сегодня я не чувствую потребности в еде...
В обшей столовой собираются не все. Некоторые берут еду в свою комнату, кто‑то ужинает в компании друзей. Но в зале всё равно достаточно людно. Примерно две сотни человек.
Мы устроились за столом с Олегом и Арсением. Олег – наш одногодок, мы вместе учились. Он решил вернуться в Клан после трёх лет пребывания на поверхности. Теперь занимается тестированием нового оборудования. Наше объединение с Пауками добавило ему работы. Мы, Нейроманты, всегда славились аппаратным обеспечением. Всякие платы, харды, мониторы, имплантанты... В общем, техника и электроника... А Пауки – непревзойдённые мастера обеспечения программного. Они всегда старались выжать максимум из самой обычной техники, которой обладали. Интенсивный путь развития – в отличие от нашего, экстенсивного... Теперь Пауки пишут свои гениальные программы для наших не менее гениальных компьютеров. Возможности растут в геометрической прогрессии.
Олег идеально подходит для своей нынешней работы. В ней необходимы аккуратность, возведённая в ранг священного ритуала, точность и неземное спокойствие. Там, где Митер, к примеру, запустил бы неработающую железяку в стену, Олег сядет и будет долго думать, проверяя один за другим множество вариантов, пока не выяснит всё досконально и не получит результат.
За ужином Олег рассказывает нам смешные случаи, связанные с его нынешней профессией. Это похоже на тест интеллекта: никто, кроме кланеров, его термины и шутки не поймёт – слишком специфичны.
Что же касается Арсения... Держите его четверо, когда он начинает говорить! Мозг у него развит до умопомрачения: Арсений может писать на компе программу, одновременно подкалывая, веселя и выводя из себя половину рабочей группы. Причём программы ему поручают такие, которые даже от Нейроманта требуют полной концентрации и десятикратной проверки каждого действия! А Арсению хоть бы хны. На экране строчки кода так и мелькают, хотя его рот не закрывается ни на миг. Вот и во время еды он умудряется говорить без умолку, хотя ест за троих.
Антей веселится вполне искренне, слушая обоих, и демонстрирует отменный аппетит. Я просто поражаюсь: через день Трибунал, а он – будто отъедается напоследок!
Впрочем, кто бы говорил... Сам‑то я насчёт покушать вкусно и много тоже не промах!..
Концовку ужина подпортил Калисто, который подошёл и подсел без приглашения.
Он экзекутор. Длинная грива белых волос. Большие глаза и громкий смех... Неудивительно, что Антей его на дух не переносит.
Правда, Калисто уверен в обратном: Антей ещё никогда и никому не показал свою неприязнь – разве что в шутку. Лично я плохо скрываю своё отношение к другим людям. Глядя, как Антей находит общий язык с любым человеком, могу только аплодировать и завидовать по‑доброму.
С приходом Калисто разговор в основном завязался между ним и Арсением, которого заставить замолчать невозможно. Мы с Антеем наскоро доели, откланялись и ушли от этого экзекутора.
Нет, какой же я, всё‑таки, витиеватый! Конечно, не кланялись мы никому, а просто встали, попрощались и ушли.
Что‑то тянет меня в последнее время на образную речь и ненужный словесный хлам!

Утро. После завтрака сидим у Антея и ждём прихода экзекуторов: через двадцать минут – первое судебное заседание из двух.
– Ты выглядишь так, словно это тебя поведут на Трибунал, – вдруг говорит Антей.
– С чего ты взял?
– В зеркало погляди. Ты как будто с жизнью прощаешься!
– Если бы это было правдой, то я бы уже бегал и занимал у всех деньги!
Всё же смотрю в зеркало. Да, видок действительно... не очень...
– Ты что‑то слишком спокоен перед Трибуналом!
В руках Антея, как живая, изгибается серебристая металлическая змея.
– А я уверен, что меня оправдают.
– Ты всегда был чересчур самоуверенным. Когда‑нибудь это тебя погубит!
– Возможно. Вообще‑то я не имею привычки недооценивать чужие силы. Однако и свои возможности знаю до самого их предела.
– Накиро нас учил, что предела человеческим возможностям нет.
– Он имел в виду абстракцию. А в каждый конкретный момент у каждого человека свой порог возможностей. К примеру, если не спишь три дня, то, естественно, и физических и психических сил куда меньше, чем когда отдохнёшь... А всё‑таки ты выглядишь, как будто готовишься умереть. Ничего странного за собой не замечал?
Пожимаю плечами. Не слишком уверенно.
– Ну... разве что сны опять стали сниться? Они, конечно, всегда и всем снятся, но я имею в виду то, что помню их дольше пяти минут после пробуждения.
Антей сочувствующе кивает головой, но не успевает ничего сказать.
Звенит звонок. Антей открывает дверь: на пороге Дуглас и ещё один экзекутор – рослый парень с прямыми чёрными волосами до плеч.
– Привет, – говорит Дуглас. – Я вижу, вы уже готовы. Антей, я проведу тебя к судьям, а тебе, Анри, придётся отправиться с Маркусом: Серж хочет тебя видеть.
– Но ведь сейчас Трибунал! Неужели мне нельзя присутствовать на заседании?
– Серж просил быть без промедления.
Киваю и выхожу в коридор. Мы с Антеем обмениваемся взглядами и расходимся в разные стороны – каждый за своим проводником.
Переходы, лестницы, лифты... Снующие вокруг кланеры напоминают мне лейкоциты, носящиеся по кровеносным сосудам...
Серж ждал в зеркальной комнате. Здесь пол, стены, потолок – всё из тёмного стекла. Лишь в одной стене вмонтирован терминал. Когда мы с Маркусом вошли, Серж стоял как раз перед ним и смотрел на экран, в задумчивости почёсывая гладко выбритый подбородок.
– Анри, садись. Маркус, можешь быть свободен.
Я расположился в чёрном кресле на тонких металлических ножках.
– Прежде всего хочу тебя попросить, чтобы всё, что будет сказано в этой комнате, осталось тайной для других. Вы с Антеем отлично выполнили возложенную на вас миссию. Следующее задание, которое решено поручить тебе, некоторым образом связано с ней.
Серж говорит, глядя на экран. Там виден зал Трибунала, расположившиеся по местам судьи, пара экзекуторов, другие кланеры. Антея ещё не ввели.
– Не буду от тебя скрывать – Антей бы подошёл для этого задания лучше, но его ситуацию ты знаешь, а нам надо спешить.
Серж начинает медленно ходить по комнате, заложив руки за спину и глядя перед собой.
– Вы трое – ты, Антей, Митер – замечательно прочная команда. Антей прекрасно владеет собой, способен найти общий язык со всяким человеком и извлечь из него требуемую информацию. Митер обладает молниеносной реакцией, неустрашимостью и решительностью. Ты – жизнерадостен и постоянно нацелен на использование новых технологий. Свои недостатки вы умеете нейтрализовывать, усиливая положительные стороны друг друга.
На экране видно, как в зал вводят Антея.
– Теперь слушай меня внимательно и запоминай, – сказал Серж и выключил терминал. – Ты должен выехать в Ландополис. Там происходит нечто странное. Кланеры просто исчезают. Исчезают слишком часто, что не позволяет списать это на естественные потери от рук преступников и врагов. Сначала мы думали о тщательно спланированной вражеской операции, но проверка не подтвердила наших опасений. Тогда мы подняли архивы и обнаружилась интересная вещь. Исчезновения начались ещё два года назад. В нескольких полисах сразу. Вот уже полгода бьёмся над разгадкой, но не намного продвинулись вперёд... Последним совсем недавно пропал Бернис... Помнишь его?
– Да, конечно. Такой высокий, рыжеволосый, немного наивный, очень быстрый и резкий в движениях. Он, помнится, хорошо программировал. И ненавидел любую музыку.
Серж усмехнулся.
– У тебя хорошая память. Очень полезно в жизни. Вы ведь с Антеем вместе проходили специальную программу тренировок по развитию памяти? Да‑да, так и есть... Так вот. Бернис был смертельно болен. Через курьера он известил, что скоро его имплантант доставят в Клан на переустановку. Кого он хотел попросить вынуть плату, мы не знаем. Плата в Клан так и не прибыла. Мы навели справки – квартира Берниса пуста, никто из кланеров не в курсе, где он и что с ним... Дальше расследование поведёшь ты. Будь осторожен. Всё же мы не можем быть до конца уверены, что Бернис не пал жертвой Бионов или Хранителей... С другой стороны, есть основания предполагать, что за исчезновениями стоят наши же соклановцы.
Он внезапно остановился и бросил на меня горящий взгляд.
– Скажи, ты верен Клану?
– Что ты имеешь в виду?
– Насколько ты верен Клану? Понимаешь, вопрос о верности чему‑либо не может не возникнуть, когда ты верен этому с самого детства. Нам рассказывали в детстве о религиях. Представь себе обычного человека, который придерживается той же религии, что и все вокруг – родители, друзья, знакомые... Но есть ли в нём собственно вера? Или тут следует вести речь о привычке?.. Я говорю об этом не просто так. Слишком много фактов свидетельствуют, что к исчезновениям наших товарищей в Ландополисе причастны другие кланеры. Вероятность этого прискорбного обстоятельства 80%. Согласись, этого достаточно, чтобы обеспокоиться! Вот и возникает вопрос: могут ли кланеры, выросшие и воспитанные здесь, изменить Клану? И если да, то ради чего?.. Мы воспитывались, как элита – с сознанием своего превосходства над остальными. Кто знает, может, это была неправильная программа воспитания?.. Но оставим эту тему. Ею следует заниматься не нам, а аналитикам. Итак, мы подозреваем других кланеров. Официальное расследование спугнёт преступников. Твой приезд в Ландополис должен остаться тайной для всех. Неизвестно, на кого там можно положиться, поэтому, повторяю, будь осторожен. Благодаря недавней смене физического носителя тебя не узнает ни один из Нейромантов Ландополиса. Найдёшь в городе одного хакера... В Сети полиса он проходит под ником Инф. По имеющейся информации он произвёл удачный взлом ноута кого‑то из наших кланеров.
– Вот как? А он не прост, этот хакер...
– Да, он виртуоз. До тебя мы посылали к нему Леонида «Некроса» – ты его не знаешь, он недавно перевёлся из другого ваулта. Леонид и установил, что Инф скачал уйму информации с ноута некоего кланера, имя которого выяснить не удалось. Вроде бы кланер задолжал Инфу за что‑то, и вот так они рассчитались. Некрос уже договорился о встрече с Инфом, но вдруг исчез. А потом мы обнаружили в базе данных полиции отчёт о его трупе... Все сведения, которые Леонид «накопал» – на этом диске.
Беру у Сержа серебристый диск, прячу его в один из карманов жилетки.
– Продолжи начатое Некросом расследование. Найди Инфа и договорись с ним об украденных данных. На диске, кроме прочего, есть досье на всех кланеров полиса – живых и исчезнувших.
Изумлённо приподнимаю бровь – досье на всех кланеров полиса является бесценной информацией. Если продать эту информацию Бионам, они сразу простят мне все прегрешения и организуют рай на земле до конца жизни.
– Чтобы ты не мучился вопросом, почему выбор пал именно на тебя, – объясняет Серж, – открою: перед установкой твоей платы в новый физический носитель мы проверили твою память. Кроме тех, кто прошёл такую проверку, я доверяю в эти дни немногим – тем, кому я привык верить, как себе. Если уж и они предадут, то мне уже нечего делать в этом мире. Мы встаём одновременно.
– Маркус отведёт тебя в оружейное помещение Корпуса Экзекуторов. Подберёшь подходящее оружие и снаряжение. Потом заглянешь к медикам. Тебе надо вставить имплантант под язык – он поможет определять отравленную пишу. Новая модель, теперь всех ими обеспечиваем – раз уж Бионы так полюбили яды. Вот ключ – вверху, в гараже синий «Гарвей» с запасом топлива. В салоне найдёшь сумку со всем необходимым и продовольствие. Кстати, вместо своего старого ноута возьми вот этот, – Серж достаёт из шкафчика тонкий чёрный ноут. – Здесь есть клавиатура, и по виду он похож на обычный компьютер – тебе придётся работать среди людей, которые не должны удивляться тому, что у тебя в мозгу сидит имплантант.
Беру ноут, удивляясь малому весу.
– Итак, – говорит Серж (это его любимое словечко), – отправляйся сегодня же, как только получишь оружие и перепишешь со старого ноута необходимые программы.
– Хорошо.
– И... будь осторожен. Мы считаем себя элитой, гордимся своим превосходством, но три бандита в переулке могут любого из нас убить, как простого смертного.
– Я всегда осторожен. Антей меня этому научил.
Серж кивает головой, его глаза теплеют...
Маркус ждал меня за дверью. Не говоря ни слова, он отделился от стены и пошёл по коридору. Я молча последовал за ним.
Эти экзекуторы всегда слегка странные. Из‑за множества имплантантов, которыми их нашпиговывают куда только можно, мозги экзекуторов иногда немного едут по фазе.

* * *

Пятиместный «Гарвей» оказался приятным и послушным. Не люблю водить машину в полисах, но мало что сравнится с удовольствием от бешеной езды по пустому вечернему шоссе.
Клан остался позади.
Я так быстро его покинул в этот раз, что иногда меня будут посещать сомнения: было ли это на самом деле, или лишь во сне?
Но рядом со мной лежит сумка с новым ноутом, кучей дисков и некоторыми другими вещичками. Среди прочего имеется и Sven – отличный пистолет‑пулемёт с подствольной обоймой, исключительно полезный в городских условиях. Слева на животе, в кобуре так называемого лепешечного типа, рукояткой вправо торчит Maxwell 4N. Пистолет можно быстро извлечь как правой, так и левой рукой. Левая пола пиджака легко отбрасывается движением бедра, всё очень удобно – как советуют учебники.
Оружие, подобранное в Клане, внешне выглядит совершено обычно – такое можно купить в любом полисе. Но оно малость модифицировано. Главный плюс – нет проблем с патронами.
Свен пригодится в крайних случаях. Он прямо излучает ауру уверенности. Максвелл же универсален, используется практически всеми. С ним по популярности соперничают полицейский Holtzer&Shultz, который делают Оружейники, и Predator v‑23, разработанный независимой фирмой. Последний мне не очень нравится, хотя у него лёгкий спуск и палец не проваливается после преодоления сопротивления курка, как бывает у Максвелла или H&S. Зато у пистолетов с лёгким спуском чаше случаются осечки, что куда неприятнее и опаснее пары пролетевших мимо цели пуль. Чем легче спуск, тем меньше дёргается пистолет и выше точность. Но одновременно повышается чувствительность к загрязнению, предрасположенность к осечкам.
Многим нравится именно лёгкий спуск – настолько, что ради него уменьшают изгиб боевой пружины или подтачивают выступ курка.
Здесь надо быть осторожным.
Подточишь чуть больше, чем нужно – и пистолет начнёт стрелять очередями.
H&S, конечно, хорош, но им пользуются слишком многие (а я люблю индивидуальность), и он тяжелее Макса на 300 г. К тому же мне он не нравится чисто внешне.
Последний аргумент в пользу Макса – на его зарядку уходит на 0,3 секунды меньше, чем на зарядку H&S.
Конечно, нехорошо брать пистолет, с которым ещё не успел как следует познакомиться. Дело в том, что я имею привычку, готовясь к стрельбе, заранее выбирать пальцем свободный ход курка, чтобы выстрел произвести мгновенно после обнаружения цели – тогда достаточно только лёгкого движения сустава. С такой привычкой надо точно знать, каков ход курка у пистолета – у каждого он индивидуален. Иначе нельзя остановить курок в нужном положении, полностью почувствовать его сопротивление.
Впрочем, я не такой поклонник оружия, как Антей или Митер. Не люблю пальбы. Но для того чтобы выжить в полисе, надо уметь стрелять быстрее и точнее врага, а потому нас и обучили убивать...
Придорожная гостиница.
Сворачиваю, въезжаю в ворота ограды.
Всё, теперь я за щитом, значит, можно выйти из машины и подышать нормальным воздухом.
«Особые скидки для постоянных клиентов!»– извещает вывеска сбоку от входа, нарисованная красным по жёлтому и вывешенная сбоку от входа.
Войдя внутрь, ловлю себя на мысли, что хотя и прочёл название гостиницы над дверью, но уже благополучно его забыл – вымотала трёхдневная езда.
Обычный бар, столовая с неприятным запахом, синтезировавшимся из сотен запахов пиши.
За столами – самые разные, непохожие друг на друга люди. У окна устроился торговый агент в дорогом костюме. Он быстро пьёт кофе, просматривая бумаги, которые перелистывает левой рукой.
В глубине зала сидят сразу четверо. Судя по одежде – водители грузовиков. Оттуда слышен громкий смех и несётся запах спиртных напитков.
Кто‑то спит за самым дальним столиком, надвинув широкополую шляпу на глаза и далеко вытянув ноги.
Пока продавец снимает деньги с моей кредитки, смотрю на его коротко остриженную голову и гадаю – как долго он здесь работает?
«Особые скидки для постоянных клиентов!»...
Когда я с подносом отхожу от стойки и ищу свободное местечко, меня преследует навязчивая мысль. Такие вот во всём одинаковые придорожные гостиницы развивают в человеке неприятное чувство постоянного deja‑vu. Я никогда не смогу вспомнить: бывал ли в этой гостинице раньше или же заехал сюда впервые?
Это неважно.
Покупай еду, заказывай комнату на ночь – и продолжай поездку.
Здесь не живут – здесь существуют в состоянии паузы.
«Особые скидки для постоянных клиентов!»... Как можно стать постоянным клиентом, если никогда не вспомнишь, бывал ли ты здесь раньше?..
Маленькая комната – самая обычная для таких гостиниц: чистая и удобная.
Отличная вентиляция, TV‑блок с дисками записей различных шоу, концертов, презентаций, фильмов, выступлений, новостей и многого‑многого другого.
Слишком много слогов «го». Это утомляет.
Накиро учил нас играть в го – японские шашки, которые, впрочем, совсем не похожи на шашки...
Я включаю какой‑то фильм, через десять минут мне становится скучно, и дальше слежу за событиями в режиме ускоренной перемотки.
Сон приходит мгновенно, кажется, я даже не успеваю коснуться головой ортопедической (как же иначе!) подушки...

* * *

Утро.
Распотрошённое, расколотое, скомканное, залежавшееся утро.
Утро, лишённое свежести.
Не хочется вставать – но и продолжать лежать в этой постели невыносимо. Ни одна дилемма не сможет сравниться по сложности с этой, с каждой секундой делающейся всё сложнее.
Одноразовая зубная щетка. Одноразовая зубная паста. Одноразовое полотенце. Одноразовый пластиковый стаканчик для воды.
Среди этих одноразовых вещей моя электробритва выглядит оплотом спокойствия, островком уюта.
Я – фетишист. В данный момент прямо‑таки обожаю свою замечательную матовую, чёрную, беспроводную электробритву.
Ещё пятнадцать минут моей жизни, пролетевшие, как в ускоренной перемотке – и машина уже несёт меня по лику планеты со скоростью 170 км/ч. Я воображаю себя то птицей с раскинутыми крыльями, то жуком, подтягивающим под себя весь маленький шарик Земли...
Надо будет запомнить этот образ. Дизайнер ищет материал для своего творчества в самых неожиданных местах.
Утро для меня – пора фантазий. Ими я восполняю недостаток снов, которые не вижу уже несколько лет. Нет, на самом‑то деле я их вижу, просто забываю сразу, как только открываю глаза – побочное следствие программы тренировки памяти.
Сон – это здоровье. Мы должны спать, чтобы восстанавливались силы. Рецепт спокойной жизни – 8 часов сна ежедневно. Больше или меньше – вредно для мозга: он тогда работает не в полную силу.
И я не выдумываю историй про то, будто бы моя душа путешествует по неизвестным мирам, пока я сплю. Это сон, естественное физиологическое состояние мозга. Никакой мистики. Никакой философии.
Я – пуля, несущаяся к цели...
Я – импульс, летящий по нерву.
Я – электрический разряд, скачущий по проводам...
Колёса отрываются от земли, я ощущаю радость полёта.
Возникает соблазн мягко потянуть штурвал на себя, сделать разворот на левое крыло и пустить залп ракет.
Но машина падает вниз – случайная неровность дороги, пославшая автомобиль в высокий прыжок.
О, для кого‑то эта выбоина оказалась фатальной – на правом бетонном ограждении висит днищем вверх искорёженный остов.
Который уже день – дорога... Вроде бы ничего утомительного в долгой езде нет, но выматывает она порядочно.
Перемотать фильм назад, запустить снова.
Придорожная гостиница.
Сворачиваю, въезжаю в ворота ограды.
Всё, теперь я за шитом, вне машины можно дышать без противогаза.
Повторять до отупения.
Перемотать обратно, повторить ещё раз.
Только и воспоминаний, что придорожные гостиницы, ворота оград, вывески, столовые, похожие друг на друга комнаты...
Их было три – придорожных гостиниц. А мне они показались тридцатью...
Почему в каждой гостинице кто‑нибудь дремлет у дальней стены? В 60% случаев этот кто‑то надвигает на глаза шляпу, которая в 50% случаев широкополая...
«Особые скидки для постоянных клиентов!»...
Для постоянных скидок нужны особые клиенты...
Меня преследует странное чувство, будто фильм со мной в главной роли подходит к концу, и вокруг начинают проноситься эпизоды, которые не укладываются в бюджет, а потому делаются наспех. Всё ради финальной развязки.
Мысль о том, что я, возможно, еду навстречу своей смерти, забавляет...
Когда наконец замерцали вдали огни Ландополиса, эти звёзды в кромешной тьме, я расслабил затёкшие мышцы спины и позволил себе немного помечтать об отдыхе. Первый день после приезда буду бездельничать!..
Обычная процедура проверки документов проходит в слишком тёмном помещении. Я не вижу лица полицейского, стоящего у противоположной стены.
Сержант, возвращающий мне персональную карточку, даже забывает вежливо улыбнуться. На его форме видны пятна извёстки – следы неосторожного прислонения к стене. Мозг, неделю видевший только дорогу и похожие друг на друга гостиницы, цепляется за всё, жадно впитывая новую информацию...
Въезд на улицы полиса. Слева – разрушенный дом. От него осталось только два нижних этажа. Третий – с рассроченными перегородками, свисающим на железных прутах бетоном и обломанными стенами. В ряду других домов этот выглядит гнилым зубом.
По мере удаления от границы полиса картина не меняется. Часто попадаются разбитые дома, словно здесь регулярно, каждое воскресенье, играют в войну. Прохожие – страннее некуда: переходят улицу так, будто машин не существует на свете. Приходится тормозить в самый последний момент. Сворачиваю на улицу, где, по моим сведениям, находится Центр аренды помещений.
За спиной остаётся мир кошмаров – странные, не найти другого слова, районы с почерневшими домами, стеклянными осколками, хрустящими на тротуарах, и пешеходами, выглядящими, как последователи мистической секты.
Теперь я среди несущихся болидов, ярко освещённых стен небоскрёбов.
И повсюду – полицейские патрули: я насчитал штук двадцать, пока добрался до Центра.
Подходя к подъезду арендного офиса, боковым зрением замечаю движение в переулке: там копошатся крысы. Миг – и они разбегаются, бесследно исчезают, заслышав шаги человека. Мерзость.
Это самый грязный полис из всех, что я видел.
Внутри офиса уютно и светло, а его сотрудники излучают добродушие и сверкают улыбками. Конечно, это всё – маски, но всё равно лично мне приятнее смотреть на улыбающиеся лица.
Пока Клауди Дэвис (так гласила карточка на столе) сверяется с компьютером, выискивая квартиру, удовлетворяющую моим небольшим запросам, я разглядываю в окно стену соседнего здания.
Сверху светится неоновая вывеска, рекламирующая какую‑то фирму по продаже бытовой техники. Внизу выделяются ярко освещённые витрины – уставленные TV‑блоками, музыкальными центрами, кучей других мелких вещичек, безусловно полезных обывателю. В самом деле – как можно чувствовать себя нормальным человеком, не имея такой замечательной техники?
Пространство от витрины до неоновой вывески ничем не освещается. Лишь окна, в которых горят слепящие галогеновые лампы. Светлые дырки в темноте.
Этот образ я запоминаю. Позже использую его в какой‑нибудь картине.
– Я думаю, это вам подойдёт, – наконец раздаётся голос Дэвис. – Как вы и просили, в районе Двенадцатого проспекта, рядом со станцией метро А‑12. Две комнаты, приличный дом, 12 этаж. Посмотрите, вас устроит?
Бросив беглый взгляд на планировку квартиры, киваю. Обилие цифр «12» меня не пугает.
Клауди начинает заполнять форму договора аренды, а я рассматриваю смешного человечка в шляпе на её столе.
Я регистрируюсь по другой карточке – не по той, которую предъявлял для оформления въезда в полис – на всякий случай.
– На какой срок вы хотели бы заключить договор?
– Месяц. Возможно, потом продолжу.
– Вы собираетесь поселиться в нашем полисе?
– Отвечать обязательно?
Она отрывается от клавиатуры и смотрит мне в лицо.
– Нет. Просто мне интересно: что может заставить человека переехать в наш полис? Поверьте, это не самое прекрасное место на земле.
– Странно, судя по развитой промышленности, полис должен процветать.
– Это не так, – грустно улыбается девушка. – Мэр полиса, мистер Альберти, ничего не может поделать с волной преступности. Он даже не в силах справиться с крысами. Их в последний год стало так много, что, проходя по улице, я каждый раз наступаю на какую‑то из них. Многие из тех, у кого есть деньги на переезд, уже уехали. Работодателям приходится платить намного большие зарплаты – только это и удерживает людей на месте. Я бы и сама сбежала отсюда, но я знаю, что зарплата, которую мне предложат в другом полисе, будет в два‑три раза меньше. Потому люди и готовы мириться с преступностью, грязью и крысами на улицах, отгораживаясь от них в своих светлых квартирах, тратя свободное время на покупки и вечеринки.
Она опускает глаза.
– Простите. Что‑то на меня нашло. У нас, как вы можете догадаться, не очень много клиентов последние месяцы.
– Ничего. Я благодарен вам за откровенность. Теперь буду иметь представление, где предстоит работать. Хотел бы вас ещё спросить об одном.
Она снова подняла на меня прекрасные большие глаза.
– Я видел на улицах огромное количество полицейских патрулей. Неужели они не могут обеспечить безопасность граждан?
– В тех районах, где патрули появляются, относительно спокойно, хотя даже на главной улице могут ударить ножом в спину, чтобы снять с вас часы. Но есть и такие районы, где живут бедняки. Там полиция не патрулирует, лишь раз в месяц устраивает чистки. Там действуют специальные команды – хорошо вооружённые и подготовленные. На полицию нельзя слишком рассчитывать. Поэтому тот, кто хочет жить долго, не выходит без оружия и в магазин на углу.
В подтверждение своих слов она показала мне маленький пистолетик в кобуре, укрепленной на поясе.

* * *

Ответив ещё на несколько вопросов относительно договора, я смог покинуть офис и отправиться к месту моего нового жилья.
Прежде чем сесть в машину, покупаю пачку чипсов и бутылочку газировки: никогда не отказываю себе в маленьких радостях!
Открывая дверцу, вдруг почувствовал спиной чей‑то пристальный взгляд.
Я оборачиваюсь – и вижу невдалеке неподвижно стоящего среди спешащей толпы худого парня в обгорелой одежде. Он тоже пристально смотрит на меня. Что‑то ёкает в сердце: суеверные кланеры считали, что Эдди (так они между собой прозвали этого парня) является предвестником смерти.
Бред.
Мистика.
Я всегда считал себя рассудительным человеком. Я всегда ненавидел веру в сверхъестественные силы.
Спокойно сажусь в машину, даже не удосужившись проверить, существует ли этот парень в обгорелой одежде на самом деле, или это лишь следствие переутомления.
Район, где расположена квартира, не респектабелен – мне не нужно быть на виду. Зато он находится близко к тем местам, где придётся работать, используя информацию Некроса.
Вокруг – унылые громады домов. Здесь живёт самая бедная часть горожан.
Я решил срезать дорогу и поехал по пустым тёмным улочкам.
На тротуарах – ни души.
Повсюду перед домами навалены кучи мусора, будто жильцы вышвыривают его прямо из окон. И крысы, крысы, крысы... Они повсюду. Каждая куча кишит их серыми телами.
Кажется, что они провожают мою машину голодными взглядами красных глаз, а из их пастей по острым зубам стекает слюна.
Крысы боятся человека, когда их мало. Но если собирается больше трёх особей, они становятся опасными. Эти мутировавшие создания легко могут допрыгнуть до горла и крепко вцепиться в него, им вполне по силам раздробить своими челюстями руку или вырвать кусок мяса из ноги...
Огромные монстры существуют только в сказках.
Крысы пугают своим единством, общим сознанием Стаи, которой безразличны единичные потери, которая не чувствует боли, жалости, ненависти, злобы – эти чувства присущи только человеку. Стая знает только голод – и борьбу за существование...
Внезапно из‑за угла вылетает чёрный болид.
Педаль тормоза, нажатая на секунду позже, чем надо.
Страшный удар, сминающий перед моего Гарвея и бок чёрного Cruiso Extremo. Хвала инженерам – я отделываюсь лёгким испугом.
Выхожу из машины – Cruiso не двигается с места, загораживая мне проезд.
– Эй, мистер! – стучу я по тонированному стеклу Cruiso.
Стекло резко опускается, открывая взору улыбающуюся физиономию белобрысого парня лет шестнадцати, направляющего прямо в меня револьвер.
– Jas muv'n U ded, wikl! (Только двинься – и ты мёртв, чувак!) – жизнерадостно объявляет он.
Сзади слышатся шаги, потом мощный удар чем‑то тяжёлым по шее бросает меня вперёд. Я сползаю по крылу Cruiso на землю, как масло по горячему ножу. Позвоночник не сломан только чудом.
Сквозь боль я слышу смех.
Он исчезает, растворяясь в темноте...
...Благодаря вашим имплантантам – вы бессмертны! – говорит Накиро Табуто, наш старый учитель, неторопливо прохаживаясь между рядами. – Вы можете жить вечно. Жизнь тела – миг. Тело в конце концов всегда погибает. Подлинное бессмертие – бессмертие сознания. Человек либо боится смерти, либо обретает спокойствие, примирившись с её неизбежностью. Вы можете умереть – если пуля попадёт в имплантант. Но это будет смерть мгновенная. Кто знает, что за ней? Воспринимайте смерть как новую стадию развития своего сознания. Смерть – приправа, обостряющая вкус жизни. Что чувствуют файлы после их удаления? По крайней мере, вы избавлены от ужаса медленного старения...
Накиро – наш любимый учитель. Ничьи уроки не нравятся нам больше – даже программирование, даже виртуальные тренажёры... Только почему в классе так темно, Накиро? Какой сейчас год? И почему меня тянет куда‑то вверх?.. 
...Я, видимо, потерял сознание на пару секунд. Притворяться бесчувственным глупо: они всё равно добьют – ради удовольствия увидеть чужую смерть.
Сквозь боль я слышу смех.
Он вызывает волну ярости – её бы не было, если б преступники делали своё дело молча.
Рука.
Моя правая рука.
Она ничем не задета.
Она может достать пистолет, снять с предохранителя и выстрелить – менее чем за секунду. Всего‑то и надо – перевернуться на спину...
...Я включил имплантант, одновременно перекатываясь на спину и выхватывая свой Maxwell 4 N . 
Выстрел номер один – прямо в дверь Cruiso : Максвелл пробивает такие преграды, как бумагу. Сидящий в машине наиболее опасен. Он вскрикнул. Одновременно повернулся ко мне тот, что орудовал дубинкой, самозабвенно круша стёкла моей машины. 
Выстрел номер два – ещё раз в дверь: благодаря крику я смог точно позиционировать в пространстве голову подростка, а благодаря моей реакции она не успела сместиться. 
Какой‑то клёкот после выстрела – захлебывающийся. 
Выстрел номер три – в того, который меня ударил. Он как раз заносил свою дубинку. 
Пуля через пах прошила тело насквозь, дробя кости. 
Резкий толчок левой ногой – я поднялся с земли, посылая пару пуль в задние двери – гам послышалось шевеление. 
Оттуда уже почти выбрался из машины юнец и готовился поднять на меня пистолет – его унесло силой выстрела, раздробившего ключицу. Внутри салона – женский стон, но через аккуратную дырочку, проделанную пулей в чёрном стекле, ничего не увидеть. 
На всякий случай – еще выстрел в окно. 
Резкий разворот – выстрел в голову парню с дубинкой. 
Я подошёл поближе к машине и поверх крыши добил того, с раздробленной ключицей... 
...Руки механически отщелкивают пустую обойму, заменяя её новой. На эту операцию, благодаря тренировкам, у меня уходит 2,6 секунды. На 0,4 секунды больше, чем у экзекуторов.
Не успел приехать – тут же нарвался на банду сопляков, катающихся на Cruiso Extreme, стоящем минимум 55000 кредитов, постреливая и избивая прохожих... Ничего себе развлечения у местной молодёжи!.. Куда катится мир?!
Ударом рукоятки пистолета разбиваю стекло Cruiso: белобрысый красавчик за рулём мёртв, вторая пуля разнесла череп на части. На заднем сидении какая‑то девушка в одежде ядовитых цветов – видимо, чья‑то подружка. Она пока ещё жива, мои пули поразили живот и грудь. Ладно, сама умрёт – любительница острых ощущений!
Остальные двое нападавших не живее автомобильной шины.
Всем – по 16‑17 лет. Неплохой город...
Вирус побери этот полис – ни во время перестрелки, ни даже сейчас не слышно полицейских сирен!.. Действительно, заброшенные районы тут никто не патрулирует...
Шею мне всё же повредили: не могу ни повернуть, ни наклонить голову. Надо бы обратиться к врачу.
Стекла в машине перебили, канальи!
Ветер вовсю треплет волосы.
Боль становится тёплой, как молоко, и стекает куда‑то вниз по спине.
Ещё пять минут – и я на месте. Ставлю машину рядом с домом и иду в квартиру, не забывая смотреть по сторонам – нападение добавило мне осторожности.
Всё‑таки этот район чуть получше того, где в меня врезались.
Даже горят уличные фонари, хорошо освещая прохожих.
В коридорах тоже включен свет. На нескольких дверях замечаю таблички с названиями фирм – здесь явно прокручиваются теневые капиталы.
Вот и моя серая дверь. Номер 4373.
Приятно набирать код на мягкой резиновой сенсорке.
Итак, я внутри. Здравствуй, дом.
Квартирка маленькая, чистая и светлая. Ничего лишнего, всё – самое необходимое. Она ограждает меня от жестокого, грязного внешнего мира.
В нём слишком много слогов «го».
Оглядев пустые стены и углы, я ощутил желание заняться накопительством разных приятных вещей, благодаря которым смогу самодовольно оглядывать прожитую жизнь.
Купить диванчик – непременно с покрытием из кодьюара, нежно‑бежевый и мягкий.
Напротив поставить стеклянный столик кредитов за тысячу. На нём будет приятно наигрывать серебристый музыкальный центр.
На пол подойдёт ковёр, в котором ноги утопают по щиколотку.
Можно заваривать по утрам двойной эспрессо с чарующим запахом, ставить чашечку на блюдечко, наслаждаться всеми своими вещами, сидя в глубоком кресле, глядя на море далёких огней в окне.
Но – в такой квартире трудно найти место для хромированного Maxwell'a, да и пистолет‑пулемёт плохо смотрится на тумбочке у кровати. Ещё хуже и безвкуснее только ноут, стоящий рядом с кофеваркой. Так что такая обывательская жизнь не для меня (здесь я нахожу уместной лёгкую улыбку).
Приняв ванну после дороги, одев всё чистое, пахнущее свежестью, с нетерпением вхожу в Сеть Ландополиса. Оплачиваю время, вводя кредитку в щель ноута, соглашаюсь с условиями договора, получаю доступ к ресурсам Сети.
Хотя я переписал на новый ноут всё необходимое, пока он кажется чужим и холодным. Временно, конечно: через пару дней работы это ощущение пропадёт.
После просмотра общей информации подключаюсь к игровому серверу.
Дело в том, что Инф почему‑то общался с Некросом не по коммуникатору и даже не через виртуальный чат. Он предпочитал встречаться в мире одной сетевой игры, в котором ежедневно бывает добрая сотня тысяч человек. Мудро – очень сложно найти его в реальности, зная лишь виртуальную сущность: игровые серверы неплохо защищены.
Насколько я понял – это так называемая ролевая игра. Действие происходит в выдуманном мире, и каждый игрок сам избирает свою роль. Наряду с живыми игроками существуют и NPC, Non Playing Characters – боты, управляемые компьютером. Всё просто: чем больше сражаешься, тем мощнее твои удары. Чем чаще бегаешь, тем дольше не устаёшь. Всё как в жизни.
Мир отдалённо напоминает Землю много сотен лет назад – не реальную Землю, а такую, которая знакома по сказкам, легендам и мифам. Это жестокая и мрачная вселенная, агонизирующая перед своим концом.
Смысл игры в том, что персонаж постепенно набирается опыта и развивает свои навыки. Хочешь – будь вольным наёмником. Хочешь – капитаном имперских арбалетчиков. Хочешь – стань магом‑советником мятежного барона или суровым епископом. Хоть владельцем золотых рудников – было бы желание.
На набор опыта и прокачку умений нужно время, которого у меня нет. Сегодня уже поздно погружаться в игру, а завтра я её взломаю...

* * *

Первый раз спать на новом месте – всегда немного странно.
Проснувшись, не сразу вспоминаешь, где находишься...
Открываю и закрываю глаза, привыкая к обстановке.
У меня странное строение сознания. С тех пор как я снова начал помнить сны дольше пяти секунд после пробуждения, они окрашивают в свои краски окружающий мир в течение первого часа моей жизни в новом дне.
Сегодня, например, мне снилось нечто грустное, где все умирали, не успевая договорить фразу до конца.
Поэтому сейчас я в печали. Неизвестно, по какому поводу, но я почти наслаждаюсь этой своей печалью.
Каждая комната обладает своим характером. Я давно понял это.
Есть два вида комнат.
Одни выглядят одинаково во все времена суток. Они обладают единым настроением, влияющим на состояние человека. Есть перманентно весёлые комнаты, есть вечно печальные.
Другие могут в один день выглядеть так, а в следующий – иначе. Я жил в комнатах, которые утром нагнетали депрессию, а вечером возвращали спокойствие.
Эта комната с утра кажется холодной, и мне совершенно не хочется вставать. Чтобы опять не поддаться сну, включаю новостной канал радио.
«...приведёт скорее всего к резкому уменьшению производственной мощности предприятия...»
Лёжа под одеялом, потягиваюсь, разминая затёкшие мышцы. К шее не прикоснуться – тот парень здорово мне заехал.
«...также выразил своё несогласие с принятым законопроектом. Несмотря ни на что, на пресс‑конференции, проведённой...»
Я никогда не встаю сразу после пробуждения. Люблю ещё часок понежиться, проваливаясь и вновь выныривая из дремоты. Новости идут кусками, не фиксирующимися корой головного мозга.
«...в секторе С‑32, был ликвидирован к 22 часам. Причиной возгорания, по мнению ведущего расследование капитана Уильяма Астона, послужил теракт, совершённый одной из преступных группировок с целью убийства сенатора Траверса. В холе предварительного расследования было также установлено...»
«...чему и послужила неисправность бортового компьютера. Николас Олдбраш навсегда запомнится зрителям, как исполнитель главных ролей в фильмах...»
«...открывается эта замечательная выставка. Все желающие познакомиться с работами таких величайших мастеров, как Георгий Волокнов, Алессандро Марино, Пол Стефансон и Кристиан Пар, могут...»
Лёжа под одеялом, чувствую сердцебиение всего полиса. Всех миллионов людей, занимающихся своим делом.
За завтраком я впервые изучаю карту города.
Сейчас она для меня – не более чем линии и раскрашенные многоугольники. Но я хочу узнать другой полис, чтобы при взгляде на карту видеть не скупой чертёж улицы, а, например, магазинчик на углу. Тогда я узнаю эту улицу из тысячи других, она станет мне почти родной. Именно так можно подружиться с городами: надо смотреть на них не гордым взглядом завоевателя, а пытливыми глазами путешественника.
После стакана сока и сдобной булочки я наконец отправился к врачу. Он налепил мне на шею пластырь с быстро всасывающейся мазью, дал с собой целую коробку таких же и наказал ставить их на десять минут утром и вечером. Через пару дней боль должна пройти.
Дома я уселся за ноут и включился в игру. Я – Нейромант. Если что‑то теоретически можно взломать, то я это сделаю обязательно. Вирус меня побери, я ведь в своё время был лучшим в классе взломщиком! Пять минут погружения в виртуальность – и игра подчинена, время сжимается в кулаке, становится послушным...
...Я закрываю глаза и вспоминаю пройденный путь – мне кажется, что всё было совсем недавно.
Я стоял на вершине холма. (Оригинальное начало, нечего сказать!) 
На боку – короткий меч, за плечами – мешок с огнивом, парой завёрнутых в чистую тряпицу лепёшек, верёвкой, несколькими другими необходимыми путешественнику вещами. 
Я был молод, но не страдал наивностью. 
Я не хотел стать великим – просто хотел получать удовольствие от жизни. 
Сначала на меня напали бандиты, когда я проходил по лесной дороге, стремясь попасть в славный город Ладен, столицу Эгера. Их было трое – но я оказался быстрее и хитрее. Убегая, я заставил их растянуться цепочкой, потом, внезапно обернувшись, сразил ближайшего и взял его дубину. Быстро погиб и второй. 
Третий попытался убежать, но я метнул дубину ему в голову, а затем пригвоздил к земле, не дав даже прийти в сознание. 
Я стоял на дороге с окровавленными руками и мечом и был ужасно горд собой. «Не это ли – счастье?» – подумалось мне тогда. 
Потом я стал ловчее, и кровь врагов больше не пачкала мои руки. Я набирался опыта, предпринимая безрассудные походы, чтобы потом, проедая и пропивая добытые сокровища, услышать о новом интересном месте – и, загоревшись, рвануться туда. 
Весь мир был мною исхожен вдоль и поперёк – от густых лесов Арландии до зловонных болот Риенбурга. 
Мои волосы трепали самумы знойных пустынь Ринна и суровые ветра заледеневшего Регана. Мои ноги ступали по шелковистой траве Ралении и по сухой земле Норгемра . 
Я нёс в себе воспоминания о годах странствий, битв и поединков, чего нельзя было предположить, видя моё молодое лицо. 
Лишь наблюдательный человек мог заметить «птичьи лапки» в уголках моих глаз и морщинки у сжатых тонких губ. 
Но меня никто не рассматривал пристально, наоборот, все старались опустить взгляд и отойти подальше. 
Виной всему был мой черный плащ с красной подкладкой и широкополая шляпа с залихватским белым пером. 
Обычная одежда инквизиторов. 
В принципе обывателей можно понять: Святая Инквизиция – самая могущественная сила в этом мире. 
Когда‑то всё было по‑иному: власть Инквизиции почти не распространялась за пределы Эгера; короли, князья и бароны правили по собственному произволу, не считаясь с мнением Церкви. Но времена меняются. 
Кто ещё может встать на защиту людей, когда расплодились колдуны, вампиры, оборотни, зомби, демоны и прочая нечисть? Лишь инквизиторы. Правда, вместе с виновными частенько гибнут и невинные, но разве это повод для сомнений? Ересь должна уничтожаться с корнем! 
Почувствовав могущество Святой Инквизиции, я не колебался в выборе карьеры. 
И вот позади низшая ступень – я больше не простой охотник на ведьм, а полноправный инквизитор. Выше – только командоры и сам Великий Инквизитор, лишь формально подчинённый Святому Совету патриархов Ладена. 
Я помню многое. 
Я был среди войска, осаждавшего замок Утерлофт в 1305 голу. До сих пор стыжусь того ужаса, который охватил меня вместе со всеми воинами, когда ворота проклятого замка открылись, выпуская отряд чёрных рыцарей со стальными крыльями летучих мышей на шлемах. 
Настоящий инквизитор не должен ощущать страх. Он обязан полазить в себе все эмоции, могущие повредить святому делу. 
Пока на моём счету только два самостоятельных расследования. 
Во‑первых, я выследил в болотистой местности близ Риенбурга одного вампира, при жизни носившего титул барона фон Кирхсдорфа. Кто знает, отчего некогда славный и честный воин ударился в оккультизм, проводил сатанинские ритуалы, призывая демонов и заклинал их кровью собственных детей?.. Тусклым октябрьским днём я задал ему этот вопрос, когда мы стояли друг против друга на противно хлюпающей траве, мягко проваливающейся пол ногами. Барон не ответил мне, вознамерившись решить спор ударом своего двуручного рыцарского меча. Сила, свойственная всем вампирам, не помогла ему. Ведь что такое физическая мощь против Святой Инквизиции? Получив удар Святой Силы, барон немедленно потерял свою прыть. В конце концов мой клинок отделил его голову от тела... 
Во‑вторых, я раскрыл еретический заговор, вызревший в Дельнийском княжестве. После собранных мною доказательств много благородных дворян и дворянок отправились в подвалы Святой Инквизиции, из которых, как известно, ещё никто не выхолил оправданные. Чем с большей страстностью человек убеждает в своей невиновности, тем увереннее брат следователь в том, что перед ним – упорствующий еретик... Вскоре ересиарх был изобличён и сожжён на главной плошали Ладена, а я мог со спокойной душой взяться за другое задание. 
Странно, но второе расследование доставило мне больше удовольствия, чем первое. Хотя... Я ведь никогда не был человеком действия. Пусть другие бегают с поднятыми мечами – я предпочитаю сопоставлять факты и расспрашивать свидетелей... 
Итак, за пять часов игры я добился столького, на что другим требуются недели. Немного смухлевал, подправил статистику своего персонажа, но в конце концов кто никогда не обманывает?..
Завтра начну поиски Инфа – он очень осторожен и подозрителен.
Выключив ноут, я беру пистолет, надеваю куртку с капюшоном и выхожу из дома – пора сделать один важный визит.
В Ландополисе по вечерам идёт дождь.
В Мидиаполисе, откуда я приехал, для очистки атмосферы пускают снег, но право же, дождь мне нравится больше.
Дождь...
Я люблю звук падения первых капель, вестников ливня.
Я люблю печаль последних капель, остатков небесной воды.
Я люблю дрожащие, трепетные нити, сшивающие небо с землёй.
Я люблю непроницаемую стену, ограждающую меня от толпы.
Пока нет дождя, асфальт тротуаров и дорог похож на пористую кожу. После дождя он блестит, словно самый дорогой атлас.
Во время дождя на улицах не видно крыс. Они прячутся в самые глубокие норы.
Единственное, чем плох дождь – он снижает меткость и искажает траекторию пули: приходится целиться немного выше, чем обычно.
Надвинув капюшон, пробираюсь через толпу, запрудившую улицу. Среди шляп, зонтов, плащей я выгляжу одиноким байтом, скачущим по безбрежной Сети.
Мне не очень далеко идти, хотя я с удовольствием бы насладился длинной прогулкой.
Довольно холодно. В этом полисе явно экономят на электроэнергии.
Сворачиваю в переулок, выхожу на другую улицу, где почти никого нет. Прохожу её до конца и попадаю в дыру, куда не суются полицейские патрули.
По левую руку сквозь струи дождя виден мрачный силуэт заброшенного завода по переработке отходов. Его трубы – все три – вздымаются выше окрестных домов. Их не освещают специально, поэтому лишь случайные отблески выхватывают из тьмы монолитный бетон.
Пробираюсь дворами – так короче. Рука – на рукоятке пистолета: мало ли кто может шататься по таким задворкам?
Повсюду однообразные огромные дома‑"муравейники". В таких домах низкие потолки, маленькие комнаты с тонкими стенами. Сотни, тысячи комнат. Безликие соты вымершего роя...
Где‑то слышен крик. Потом выстрел.
Крепче сжимаю пистолет, стараясь держаться не слишком близко к тёмным провалам подъездов.
Тротуар внезапно обрывается под ногами. Я вовремя останавливаюсь перед огромной ямой, окружённой искорёженным асфальтом. Сюда будто выстрелили из базуки.
Выхожу на длиннющее шоссе, по которому примерно раз в полминуты проносятся на огромной скорости автомобили. Трасса напоминает глубокую рану на теле города, мокрую от дождя. Её обрамляют стены строений – молчаливые свидетели всего, происходившего здесь. Они стоят так близко друг к другу, что с высоты, наверно, крыши кажутся ровным полем.
Редкие прохожие постоянно вжимают головы в плечи, держась за поднятые воротники.
Прямо на улице валяются металлические ящики. Какой‑то человек в ветхом рванье, с которого текут потоки воды, роется в одном из них. Ещё двое таких же оборванцев сидят на соседних, переговариваясь и настороженно поглядывая на меня.
Женщина в красном длинном плаще выходит из продуктового магазинчика, запихивает пакеты с покупками в стоящую рядом с тротуаром машину, обходит её с другой стороны, садится за руль, и машина срывается с места, блестя мокрым металлом.
Мой капюшон постоянно норовит сползти на спину. Я затягиваю тесёмки потуже, уменьшая область обзора.
Ещё десять метров, свернуть в переулок...
Неоновая вывеска над тёмно‑зелёной дверью давно разбита и не горит.
Дверь поддаётся с трудом, тихо поскрипывая. На ладонь налипают частички краски.
Пройдя по проходу, спускающемуся вниз, я оказываюсь в главном помещении. Примерно сотня квадратных метров. Жёсткая электронная музыка. Разноцветные тусклые лампы, оставляющие тёмные пятна неосвещённого пространства. Человек тридцать посетителей: одни сидят возле бара, другие за столиками, половина работает на портативных компьютерах, изредка перебрасываясь словами. Здесь не в моде бриллиантовые украшения. Здесь больше ценят висящие на тонких цепочках сгоревшие платы – знак того, что хакер взломал правительственную систему или крупный банк. Таков клуб «Log out», обнаруженный Некросом и охарактеризованный как место сбора друзей со «сцены».
«Сценой» называют хакерское сообщество. Интересно почему?.. Главное, не путать «сцену» с «демосценой» – сообществом талантливых творцов, лучших в мире знатоков компьютерной графики.
Почитатели газетных «уток» и дешёвых сенсаций будут разочарованы, увидев «сцену» своими глазами. Обычному человеку не понять, как можно сутками торчать перед чёрным экраном программы отладчика или перерывать гору распечаток кодов операционной системы, например NUOS, ища программные ошибки, открывающие дорогу атакующему...
Обществу хакеры представляются на фоне погонь, перестрелок, громких взломов и разбирательств в судах. Многие верят, что хакер – обязательно отважный одиночка, бросающий вызов Системе, обижающий «плохих парней» и помогающий «парням хорошим»...
Бред!
Этих глупцов не убедишь, что человек, взломавший банк и наворовавший миллионы кредитов, вовсе не хакер, а обычный грабитель, от остальных бандитов отличающийся только орудиями преступления...
Ну да Вирус с ними!.. В маленьком закрытом сообществе есть своя прелесть – этакая субкультура: свой запах, арго, непонятные постороннему намёки во фразах.
Небрежно подхожу к бару и заказываю себе минералку.
Слева и справа на меня устремляются изучающие взгляды.
С высоким стаканом и холодной бутылкой в руках иду в дальний угол. Нахожу свободный столик, сажусь. Стул, сделанный из тонких хромированных трубок, немного прогибается под моим весом. Достаю из сумки ноут, включаю. Делаю несколько глотков ледяной газировки, пока он загружается.
Всей кожей ощущаю на себе колючие взгляды.
Одно неверное движение – и я покойник.
Здесь нет места глупым играм – здесь стреляют без предупреждения.
Полиция убивает хакеров на месте, лишь изредка доводя дело до суда.
Хакеры всё глубже отступают в тень, скрывая все подходы к себе.
«Особые скидки для постоянных клиентов!»...
Я знаю их, знаю их всех.
Лишь в углу сидит кто‑то с надвинутым на лицо капюшоном. А остальные знакомы мне по тайным снимкам Некроса. Он просто запоминал их образы, а потом составил как‑то раз базу данных.
Вон Мот – сонливый, медлительный человек, лишь иногда побеждающий обычную свою меланхолию. Ему 30 лет, он ленив, жаден и бесстрашен. Из одежды предпочитает потёртые джинсы и необъятных размеров свитера.
На кожаном диванчике сидят Эрик и Неро. Эрик – здоровенный, мускулистый, на его голове укреплено переговорное устройство с подведённым ко рту микрофоном. Большой любитель обтягивающих чёрных маек и геля для укладки волос.
Неро – глава группы, один из лучших на «сцене». Заносчив и дерзок. Ботинки, часы, рубашка – во всём чувствуется стиль. Сразу понятно, что перед тобой человек спокойный, решительный и очень в себя влюблённый. Не знаю почему, но я чувствую к нему неприязнь.
Напротив них вечно грустный Руди Штейнер – самый старший, ему далеко за тридцать. Вместо левой руки у него хромированный протез. Предпочитает застёгнутые на все пуговицы рубашки тёмных тонов и вельветовые брюки.
Руди противоположен счастливчик Старк – лет 19, причёска в стиле «только что с утра», широченные штаны с карманами на коленях – обязательно такие, чтобы зад висел ниже коленей. Оппозиция всем. Любит минеральную воду.
За отдельным столиком возится с клавиатурой Лита – короткие белые волосы, аккуратный косой пробор, кожаные джинсы, чёрная футболка, кожаные перчатки с обрезанными пальцами, металлический браслет‑головоломка на руке. К сожалению, никто ей так и не сказал, что девушке не к лицу постоянно носить чёрную одежду – как бы это ни было удобно. Да и перчатки с обрезанными пальцами на женских руках плохо смотрятся...
Я знаю их так же хорошо, как если бы провёл с ними долгие годы. Мне известны факты их биографий. Скажем, Неро был младшим сыном в богатой семье, поэтому получил хорошее образование. Из‑за своего характера он ни с кем не мог ужиться и предпочёл солидной карьере в семейной корпорации жизнь свободного хакера.
А Мот родился в этом бедняцком районе, перед ним никогда не маячил сверкающий путь в элиту. Работать он не любил, но обладал немалым талантом ко всякой технике, потом раздобыл компьютер... Неро встретил его когда‑то и научил почти всему.
Из крайне неблагополучной семьи и Лита: отец постоянно избивал её мать, которой было всё равно – она до самой смерти так и не смогла побороть свою страсть к наркотикам. Теперь Лита сама зарабатывает на жизнь, воспитывая младшего брата.
Эрик – типичный пример хакера, сделавшего себя из ничего. Он постоянно дрался на улицах, но не упускал случая пополнить знания об очаровавшем его мире компьютеров. Неплохо сочетает интеллектуальные тренировки с физическими.
Старк – личность таинственная: откуда‑то из трущоб, не помнит ни отца, ни матери.
Штейнер тоже мало рассказывает о своём прошлом. Кажется, он работал в каких‑то официальных структурах, но из‑за чего‑то вылетел со службы и стал хакером – больше по духу, чем по способностям...
Я не предпринимаю ничего особенного, просто лазаю по Сети.
Наконец, кто‑то делает первый ход. Защитная self‑made программа извещает о появлении постороннего сканирующего модуля.
Что ж, для этого случая у меня припасена специальная программа‑ghost. Она подсовывает чужому модулю не настоящую систему, а модель, фальшивый образ.
Высветилось сообщение, что модуль закончил сканирование и удалился. Очень хорошо.
Пять минут ничего не происходит. Окружающие продолжают заниматься своими делами, как бы не обращая на меня внимания. За соседним столиком ковыряют паяльником плату.
Шесть минут...
Ага, началось!
Курсор ползает рывками с черепашьей скоростью. Защитные программы либо молчат, либо сигналят о внешнем вторжении.
Короткая команда – и на экране обычная программная оболочка сменяется серым цветом консоли. Правая половина экрана – статистика: сведения о текущем состоянии системы. Левая – быстро уходящий вверх список введённых команд, летящих из моего мозга через имплантант в ноут.

984374948 clusters lost
Initiating mirror wall... Done
Proceeding... Done

Я задействую резервную систему защиты, называемую «зеркальной стеной». Постоянно приходят сообщения о недоступности отдельных кластеров жёсткого диска.

984378121 clusters lost
Template error in m(c=23); 47h39
Low memory warning
Scanning... Done
Deleting clusters...

Завершая сканирование и закрытие портов, запускаю холодную перезагрузку, стирающую всё, находившееся в оперативной памяти. Ноут понимает меня с полуслова и не ругается предупреждениями, что все несохранённые данные будут потеряны.

Copy protection activated
983834 clusters lost

Ситуация под контролем. Можно даже позволить себе улыбнуться в ответ на изощрённые атаки моих противников. Мой имплантант обеспечивает мне существенное преимущество: представьте себе двух шахматистов, один из которых играет блиц, а другой над каждым ходом размышляет минут десять.

Prepare to evacuate memory
Shutdown immediate... Denied

Вот как?.. Молодцы! Чуть совсем не отключили от системы. Однако послать в нокаут великого Меня одним ударом невозможно.

Preparing to shutdown
Shutdown in 10...
Low memory warning
Scanning complete...
Deleting infested files
Internal conflict located... Fixed
Low energy warning
Additional memory required

Они всё же запустили отключение системы. Забили всю память. Каким‑то образом даже сымитировали недостаток энергии. Скорее всего поставили минимальное время бездействия до отключения – соответственно каждую секунду, когда я не посылал команд, ноут порывался выключиться и залечь в ждущий режим, но мои догоняющие приказы снова заставляли его работать.
Что ж... Пора входить в киберпространство.
Человеческий мозг – самый мощный вычислительный механизм: он может снять всю нагрузку с главного процессора ноута...
...Потоки цифр рождают ощущение полёта.
Shifting realities . 
То кажется, что это я лечу, то, наоборот, я неподвижен, а вокруг бушует хаос... У неподготовленного человека от такого мозг бы просто отключился. У меня же он начинает работать с большей интенсивностью. Я уже не думаю над командами – в этом состоянии для меня подобное столь же нелепо, как в реальной жизни думать над каждым движением руки. На то и существуют подсознание, инстинкт, «прошивка» в спинном мозге... 
Нет здесь никаких образов на самом деле. Все эти потоки – лишь абстрактное представление. 
На самом деле ничего нет. Я ничего не вижу – откуда тут глаза? Только чувства, инстинкты, интуиция... Вся нужная информация просто возникает в мозгу... 
Мозг измеряет время не так, как тело. Тело знает, сколько времени прошло в реальном мире, пусть мы и не умеем прислушиваться к нему настолько чутко, чтобы нам не нужны были часы. 
В киберпространстве мозг отделён от тела. Ничто не мешает ему и не поправляет его. А потому – всё измеряется мыслями. 
Два байта тому назад я сделал то‑то... 
Через пять мегабайтов совершу то‑то... 
Лишь так, а не иначе!.. 
Можно выйти обратно в реальный мир – и обнаружить, что прошло лишь несколько секунд с момента погружения в киберпространство. 
А можно – очнуться с чувством, что у тебя провал в памяти, что из неё выпало несколько часов. 
В этот раз я не задерживаюсь в киберпространстве надолго – всё же не в безопасной закрытой комнате, а среди чужих. 
Я просто разгружаю память компьютера и ускоряю решение задач, чтобы ресурсы освобождались быстрее, чем загружаются... 

...Mirror wall initiated

Закрыты все порты, система очищена от информации, поступившей за последние пять минут – дискриминация по временному признаку.
Мимолётный взгляд поверх экрана: вся группа собралась вокруг Неро, ожесточённо молотящего по клавишам своего компьютера. На лицах написано удивление, а на лице Неро – ещё и раздражение.
Что ж, теперь моя очередь. Давно хотел испробовать свои любимые вирусы и программы в боевых условиях.
Безобидная программка‑сканер просмотрела систему Неро и составила доклад с анализом узких мест. Это как водопровод: если есть одна тонкая труба, то и по остальным вода течёт медленнее.
Запускаю ВХ‑3000 – отличный вирус, поставленный компьютерными хулиганами на поточное производство в каждой Сети. Любая защитная программа его элементарно вычисляет.
Моя программка‑сканер на этот раз проанализировала защиту.
Неро доволен – он решил, что у меня не хватило сил взломать его систему. Окружающие похлопывают его по плечам, улыбаясь.
Автоматический подбор вируса, необходимого для той программы, которая напала на ВХ‑3000, потом в бой вступает Cassandra – недавно появившийся летальный вирус. Между прочим, массовый, не мной придуманный и даже не кланерами. Под прикрытием «Кассандры» запускаю и небольшую программку, подключающую под видом дополнительных антивирусных баз заранее записанный лог.
Использованная Неро защитная программа во время работы творит в своём каталоге сущий бардак, постоянно создавая и уничтожая временные файлы. Поэтому моё добавление осталось незамеченным – просто какие‑то файлы сгенерировались и пока не удалились.
Защита, естественно, «Кассандру» распознала и засигналила об опасности. Тут‑то и пригодился мой лог‑файл: прочитав его, компьютер объявит, что «system files infested, infesting increases dramatically» и надо немедленно удалить все заражённые файлы, причём как можно скорее.
Далее возможны два варианта: либо Неро настолько глуп, что удаление файлов, опознанных по категории А, у него автоматическое, либо программа начнёт замораживать все процессы, а он будет долго думать, что и откуда удалять. Для каждого случая у меня заготовлен свой сценарий, ставящий систему на колени.
Сканирование показало, что удаление началось автоматически.
Посылаю всего две строчки кода, разрешающих защитной программе затереть нулевую дорожку жёсткого диска. Бой окончен.
Конечно, я использовал свои способности Нейроманта – обычный человек не смог бы подавать нужные команды с моей скоростью, да и нет у него таких сканеров под рукой. Всегда обожал именно этот вид программ – уши и глаза в стане врага. Предупреждён – значит вооружён! На деле иметь хороший сканер гораздо важнее, чем обладать крутым вирусом.
Позволяю себе откинуться на спинку стула и отпить немного ледяной минералки, от которой ломит зубы – пока мои программы автоматически убирают все следы своего воздействия. Так подрывники извлекают из‑под золы куски оболочки взрывчатки. Тонкая струйка воды, в моём мозгу вызывающая образ блестящей ртути, пробегает по пищеводу в желудок, приятно холодя горло.
Неро говорит исключительно нехорошее слово и бьёт кулаком по столу. Потом лицо его разглаживается, он качает головой, как человек, ставший свидетелем гениального трюка. Оставив свой компьютер, он встаёт и подходит ко мне.
Продолжаю делать вид, будто я – обычный посетитель, вознамерившийся попить минералки с газом в приятной компании, заодно решая свои дела в Сети.
– Hey, mist! Wana tok 'bout sas? (Эй, мистер! Вы ни о чём не хотите поговорить?) – интересуется Неро, беря стул из‑за соседнего столика и подсаживаясь ко мне.
Смотрю на него поверх экрана. Делаю ещё глоток минералки.
– An' watta tu wana tok 'bout? (А о чём ты хочешь поговорить?) – спрашиваю его в ответ.
Неро усмехается.
– I se tu's da comp rula! (Я вот вижу, что ты спец по компьютерам!) – говорит он, глядя мне прямо в глаза. – Neva se da tu hie. (Никогда тебя здесь раньше не видел.)
Ставлю стакан на стол и сладко потягиваюсь.
– Don' mind. I lik hie. I sink I gona rouch hie gai'n'gain. (Ничего. Мне здесь понравилось. Я здесь собираюсь бывать почаще.)
– Hau tu nu da det chacot? (Откуда ты узнал про это местечко?)
– Frend da mine tokt me. Nekros – nu da him? (Да друг один рассказал. Некрос – знаешь его?)
Неро улыбается. Остальные подходят чуть‑чуть ближе, чтобы слышать разговор.
– Me can remo him if tu me tok sas spek 'bout him. (Наверное, смогу вспомнить, если ты про него что‑нибудь особенное расскажешь.)
– Не tokt me ke me doit tu giv det disk if 1 nid U a m'aid. (Он советовал передать тебе этот вот диск, если мне понадобится, чтобы мы нашли общий язык.)
Я протягиваю ему диск, закрытый фирменной системой Некроса. Ключ он доверил только Неро.
Неро вставляет диск в комп Мота (его‑то комп нескоро сможет работать, хе‑хе!), проверяет защиту, потом кивает:
– Ye, he bin da gut frend an'da cul hacker. Tu nu ke he' ded? (Да, он был хорошим другом и крутым хакером. Ты знаешь, что он погиб?)
– Ye, but don' nou hou. (Да, только не знаю, как.)
– Sudernt gotchas. It' bin da tragic I tok tu. (Случайные преступники... Это стало для меня настоящим ударом, честно признаюсь.)
Мы подсели к остальным и разговорились. Группа больше не смотрела на меня с настороженностью, а я перестал замечать их ломаный жаргон. Естественно, и познакомились между делом.
– Никогда не встречал человека, который бы действовал так филигранно, – признал Неро. – Ты отбил такие атаки, которые должны были отключить комп за пару секунд. Хотел бы я видеть, как тебе это удалось.
– А я хотел бы лучше увидеть, как он поставил твой комп на колени. Всё произошло куда как стремительно! – заметил Штейнер, беря протезом пластиковый стакан с пивом.
Протез аккуратно смыкается вокруг стакана и несёт его ко рту. С интересом наблюдаю за ним.
– Я этому долго учился, – говорит Штейнер. – Сначала либо брал слишком свободно – и стакан падал, либо слишком крепко – и стакан трескался.
В голосе его сквозит застарелая печаль.
– У меня есть вопрос. Мне нужен человек под ником Инф. Кто‑нибудь знает, как его найти? – спрашиваю я как бы невзначай.
Неро пожимает плечами.
– Некрос с ним встречался. Разве он тебе не рассказывал?
– Инф слишком осторожен. Он прячется ото всех.
– Тогда почему ты думаешь, что мы знаем, где его искать?
– Просто. Вдруг – знаете. Обычно хакеры владеют информацией, которая может пригодиться.
– Хакеры не всевидящи, – внезапно прерывает своё молчание Лита. – И не всесильны, как думают обычные люди. Впрочем, мы тоже обычные люди. Нам не дано предвидеть события или читать чужие мысли. Мы просто живём так, как того требует наш разум. Кто‑то думает, что мы мечтаем стать живыми придатками Сети. Возможно, есть и такие. Но большинство всё же – нормальные люди с привычными эмоциями и чувствами.
Она залпом выпивает стакан красного джанго – третий за вечер.
– Лита, ты сегодня не в себе? – спрашивает Старк. – Специально напиваешься, гонишь всякую ерунду...
– Это не ерунда!!! – Лита вскакивает со своего места, замахиваясь на Старка полупустой бутылкой.
Джанго стекает по руке, попадая в рукав.
На её лице внезапно проявляется искажающая черты ярость, в глазах горит настоящее бешенство.
Штейнер успевает перехватить бутылку и усаживает Литу обратно. Она успокаивается моментально, хочет налить ещё стаканчик, но Штейнер не даёт, обнимая её своим протезом. Она покорно затихает, продолжает говорить, не обращаясь ни к кому, глядя в стол:
– Мы иногда слишком резки... Мы бываем даже жестоки... Стремление достичь предела своих возможностей – вот что породило хакеров! Система, порабощающая всё – вот что выковало наш характер! Мы прячемся, мы боимся даже своих друзей, в наши клубы может прийти только тот, кого мы сами позовём... Но иногда нас ослепляет Сеть. Мы теряем контроль и забываем о своей человеческой сущности, становясь холодными и жестокими. В таком состоянии мы можем переступить через своих друзей, родных... Скрэбберы – хакеры, которые стали работать на полицию и корпорации, – просто нашли в себе силы признаться в нашей общей слабости... А мы... Джонни хотел со мной поговорить. Он хотел меня удержать. А я... Я была ослеплена Сетью в тот миг...
Она внезапно встаёт, собирает веши и быстро уходит.
– Что с ней? – спрашивает Старк. – Кто‑нибудь знает? При чём тут Джонни?
– Её брата вчера ночью сожгла полиция, – отвечает Штейнер. – Он хотел показать себя, попытался взломать что‑то – ему всегда хотелось быть таким же умелым, как старшая сестра. Он просил у неё помощи, а Лита его отчитала и прогнала, сказав, что нечего ему заниматься такими делами... Вчера она вернулась домой и узнала, что её Джонни засекли. Он подпадал под статью со смертной казнью, поэтому, когда кинулся убегать, полицейский просто выстрелил ему в спину из плазменного ружья. Теперь Лита места себе не находит – она слишком мало времени уделяла младшему брату, всё больше о себе думала... Она не может себе простить, что последними словами, которые услышал от неё Джонни, было: «Поди прочь и не мешай мне!»
Все замолчали на некоторое время. Ох, уж мне эти комплексы вины...
– Джонни уже не вернуть, надо думать о жизни, а она... – Старк сочувственно машет рукой.
– Заткнись, Старки, – говорит Эрик, выражая общее мнение.
– Ага, заткнёшься тут, когда эти убийцы в форме отстреливают наших при первом удобном случае, а Лита предаётся скорби и унынию вместо того, чтобы мстить!
– Ты говоришь, как ребёнок... Кому мстить? Идти в полицию с пистолетом? Или устроить бойню на улице? А может, взломать полицейскую базу? – отвечает Штейнер.
– Ты так рассуждаешь, потому что до сих пор оправдываешь полицию! – взрывается Старк. – Конечно, чего ещё ждать от бывшего копа!
– Старк, оставь это, – говорит Неро. – Мы ведь давно решили...
– Да, все знают – Руди был копом, поэтому ему всё равно. Скажи нам, Руди, скольких хакеров ты убил, пока служил в полиции? – не унимается Старк.
– Я же говорил тебе, что служил в другом отделе, – с печальным спокойствием возражает Штейнер. – Киберполиция – это отдельная организация, в которой только 10% сотрудников ходят по улицам и ловят хакеров. Остальные сидят за компами и ищут информацию, чтобы эти 10% знали, куда надо идти... А я теперь заодно с вами. Обратной дороги нет, и ты это прекрасно знаешь. Зачем ты так себя взвинчиваешь? Надо быть спокойнее.
– Но ведь можно сделать что‑то в память о Джонни? – встревает в разговор Эрик, оторвавшись от своего компа. – Мы ведь могли бы устроить катастрофу на транспорте, промышленную аварию или ещё что‑нибудь.
– Лита прекрасно может устроить аварию, в результате которой погибнет сотня обывателей. Только она для себя решила, что такими делами заниматься не будет. Сотня невиновных людей – не те поминки, которые заслужил Джонни, – отвечает Неро.
– Ладно, засиделся я тут, – говорит Штейнер. – Увидимся, bros.
– До встречи.
– Пока, bro.
– Удачи.
– Пока.
Он накидывает на плечи длинный кожаный плащ, берёт зонтик с великолепной костяной ручкой и уходит.
– Обычно такие всплески не свойственны нашей группе, – говорит мне Неро, как будто оправдываясь. – Ну да полиция кому хочешь нервишки испортит.
– Мне лично нервы чуть не испортили несколько молодчиков, неосмотрительно попытавшихся развлечься посредством меня.
– В самом деле? – Неро делает вид, что удивлён. – Обычно такие случаи не происходят сразу в день приезда, хотя за первую неделю раза три – стабильно... У нас, завидев старика, начинают разбегаться в разные стороны: долго здесь никто не живёт, и если человек дожил до старости, значит, это какой‑то страшный маньяк.
Все улыбаются, я улыбаюсь тоже, хотя десятки раз слышал эту шутку, имеющую, впрочем, все основания считаться правдой.
– Если честно, то жить здесь действительно – не очень... Зато всегда есть, где спрятаться. К крысам мы давно привыкли.
– Лично мне кажется, что в нашем полисе самое поганое – это не крысы, а дождь, – говорит Старк. – Ты как думаешь, Анри?
– Ничего не имею против дождя. Там, откуда я приехал, используют вместо него для очищения атмосферы и снижения радиации особый снег.
– А откуда ты приехал, собственно говоря? – спрашивает Неро.
– Из Мидиаполиса.
Неро кивнул, и я понял, что этот факт ни за что не вылетит у него из головы. С таким человеком надо быть поосторожнее. За десять лет хакинга вырабатываются специальные навыки.
– Нет, – продолжает Старк. – Просто дождь тебе пока в новинку. Терпеть не могу улиц нашего полиса. Мало того, что темно, так ещё и дождь. Он проникает даже в такие места, где ты надеялся спрятаться от него. Смотри, даже у нас он тут как тут! – он указывает на соседнюю стену.
По ней бегут струйки воды, то соединяясь, то снова разбегаясь.
– Кстати, не вздумай ходить пол дождём с непокрытой головой – от него волосы выпадают. Мало того, что он изначально с химическими добавками, так ещё и впитывает, пока вниз падает, всякую гадость.
Действительно, улицу Ландополиса не спутаешь ни с какой другой: у каждого в толпе есть шляпа или зонт.
– У вас тут всегда так холодно? – спрашиваю я.
– Да, почти всегда. Днём, естественно, градусов на пять потеплее. Недавно сломался один из энергореакторов – теперь используют резервный, экономят энергию. Этот полис находится в глубоком дауне, каким бы процветающим ни казался, исходя из графиков роста промышленности.
– Эй, Неро! – кричит кто‑то из‑за спины.
Я резко оборачиваюсь, успевая заметить улыбку на лице Неро.
Вижу низкорослого человека в длинном тёмно‑зелёном плаще. За ним на полу остаются мокрые следы, а с длинных волос и бороды стекает вола.
– Привет, Дэвис! – Неро встаёт, чтобы пожать пришедшему руку.
– У вас тут чего выпить найдётся? А, джанго, очень хорошо! – С этими словами Дэвис ловко ухватывает почти опустошённую бутылку, из которой пила Лита.
Он бесцеремонно отхлёбывает из горлышка, потом начинает откашливаться.
– Чёрт, здесь градусов 45 будет! Да ещё и намешано всякой дряни... Кто такое пьёт? Это же самоубийство форменное!
– Лита. У неё брата убили, – отвечает Мот. Дэвис кивает.
– Упокой Матрица душу непутёвого парня... Эх, вырос бы, я бы его в свою группу взял, обучил всему.
Он снова отхлёбывает из бутылки.
– Зачем пришёл, старик? – спрашивает Неро, насмешливо глядя на ходящий кадык Дэвиса.
– Да вот плату тебе принёс обратно. Спасибо, что одолжил. Обращайся ко мне, если что‑нибудь понадобится. Ты меня здорово выручил.
Он протягивает Неро двенадцатисантиметровую плату, извлечённую откуда‑то из‑под плаща.
Неро размотал антистатическую оболочку, осмотрел плату, снова упаковал и убрал в карман куртки.
– В следующий раз обращусь прямо к тебе, Дэвис, уговорил... Полагаю, о раскрытии даже самого маленького секрета великого Маркуса речи быть не может?
– Конечно, bro. Всё, кроме этого... Признайся: до сих пор таишь обиду на Маркуса? Но, согласись, всё было чисто. У вас своя работа – у нас своя.
– Ничего. В следующий раз я вынесу его так, что он до конца дней запомнит, – лицо Неро темнеет.
Дэвис уходит, прихватив бутылку, а я спрашиваю:
– О чём речь шла?
– Он из группы Маркуса. Классный хакер. Они с Неро перехлестнулись неделю назад. У нас был свой заказ, у них – свой. И Маркус нас заломал. Неро теперь только и ждёт, чтобы отмстить, – засмеялся Старк.
Да, Неро злопамятен. Надеюсь, он не будет предпринимать глупых попыток отомстить мне за сегодняшний взлом.
– А Штейнер действительно работал в полиции? С чего он тогда присоединился к вам?
Неро усмехается.
– С ним произошла одна история... Довольно неприятная... Старк, сделай одолжение, помолчи и комментариев не вставляй. Твой язвительный язык мне хорошо известен... Руди был капитаном и руководил в соседнем районе отделом по поимке особо опасных преступников. Однажды он расставил ребят вокруг какого‑то дома, куда должен был прийти кто‑то из важных криминальных персон, а сам отправился в участок, чтобы что‑то там проверить. Тут некий агент ему сообщил, что засаду сдали, и вместо одного преступника едет целая банда мочить копов. Руди собрался бежать туда, чтобы предупредить своих, но его остановила знакомая девушка и пригласила на ужин. Надо сказать, что Руди к ней весьма неровно дышал. Она его уже звала пару раз, но ему всё было некогда – работал‑то действительно, как проклятый. По тону, которым было сделано предложение, он понял, что если снова откажется, то больше ему надеяться не на что. И он согласился, убедив себя, что ребята и так справятся, не маленькие... Пока он ужинал, его друзей расстреливали из ручных пулемётов. А когда провожал свою пассию домой, их трупы описывала мертвецкая команда... Руди принял это близко к сердцу, впал в глубокую депрессию. Потом намеренно шёл на самые опасные задания, стремясь умереть. Но ему везло. Как‑то раз противник промахнулся, стреляя из шотгана – но левую руку по локоть разорвало в лохмотья. Ему предложили перейти в другой отдел или выйти в отставку, он выбрал последнее – не терпит бумажной работы... Теперь вот хакерит понемногу.
– А девушка?
– Продолжает работать в полиции. Когда Штейнеру руку оторвало, она к нему охладела, а он скорее всего тоже не особо стремился продолжать отношения. Мы не можем осуждать его, потому что никто из нас не был в его шкуре... Он был единственным сыном матери‑одиночки, которая умерла, когда ему было десять. Знал только полицейскую школу, училище, спецкурсы. Потом вышел на улицы в форме и с оружием, благодарный полиции за то, что она не бросила его, выучила, указала цель в жизни и дала друзей. Он полюбил впервые – и за это пришлось заплатить дорогую цену. Руди стал чувствовать себя чужим в полиции, недостойным носить форму...
Грустная история. Хотя для меня бы в ней не было никакого сложного психологического выбора. Во‑первых, Клан превыше всего. Во‑вторых, друзья всегда останутся друзьями. Я не понимаю, как можно пожертвовать друзьями ради девушки, каких тысячи на земле? Правда, девушкам об этом лучше не говорить...
Мы посидели ещё час, разговаривая о разных мелочах, потом я попрощался и вышел на улицу Дождь всё продолжался...
Накинув капюшон, я сделал несколько шагов. Выход из переулка – и я уже среди толпы, один из многих ничем не примечательных организмов. Кому какое дело до вынырнувшей из переулка тени? Люди в толпе смотрят только себе под ноги. Целые поколения боящихся смотреть вперёд или вверх...
Может, когда‑нибудь и мне надоест дождь. Но после холодного Мидиаполиса, после Клана, в котором воду экономят, меня притягивает летящая с небес влага. Словно в этом полисе есть свой маленький персональный бог, щедро одаривающий его водой.
Глядя больше на бесконечные капли, чем перед собой, я случайно сталкиваюсь с прохожим, спешащим навстречу. Его лицо закрыто маской с нащёчными очистителями воздуха, глаза поблескивают из‑под стекла. Видимо, один из тех бедолаг, кто страдает респираторными болезнями вроде гликемии или воспаления дыхательных путей. Вот доктор и посоветовал ему ходить по городу в таком виде, дабы предупредить попадание в организм микробов и бактерий.
В маске он удивительно похож на робота.
Впереди натянуты жёлтые ленты полицейского заграждения. Замерла куча машин с красно‑синими мигающими огнями, копошатся копы со сканерами и записывающими устройствами. Полицейский, что‑то печатающий на портативном компьютере, покрикивает на двух помощников. Немного приглядевшись, замечаю обгорелый остов авто – взрывом мощной гранаты салон разнесло вдребезги. Только на капоте остались следы краски, по которым можно понять, что это была патрульная машина.
Прохожие быстро проходят мимо – они видели достаточно таких сцен.
Оглядываюсь на полицейские мигалки – и тут же из‑под ноги слышится резкий писк. Инстинктивно отдёргиваю ногу, крыса улепётывает в дыру на асфальте. Мерзость.
Ожидая на перекрёстке зелёный свет, слышу разговор двух пожилых людей. Они говорят о недавней перестрелке каких‑то двух банд.
На противоположной стороне улицы, среди мокрой толпы, опять мне мерещится Эдди – парень в обгорелой одежде. Это меня смешит. Ну не думать же в самом деле, что я скоро умру? Чего только кланеры не придумают! Вот сейчас дадут зелёный свет, и я пройду мимо призрака. Посмотрим, каков он вблизи.
Между нами проезжает рефрижератор.
Напротив уже нет Эдди...
Наваждение какое‑то. К Вирусу всю мистику: он просто, наверно, решил перейти улицу в другом месте – здесь слишком оживлённое движение. Как будто нельзя было построить подземный или наземный переход! В других полисах такого нет – чтобы на главной улице нормальных переходов не существовало!
Однако, приглядевшись, я замечаю чернеющую пасть тоннеля, закрытого решётками, рядом с которыми на ступеньках копошатся крысы.
Понятно, значит, был переход, но обвалился, просто его не успели отремонтировать.
В магазинчике рядом с моим домом работает пожилая женщина с узкими глазами и острыми морщинистыми скулами. Она быстро‑быстро лопочет что‑то на родном языке, одновременно вставляя слова из всеобщего жаргона. Покупаю у неё две пластиковые коробочки: первую – с кусочками цыплёнка и рисом, который приобрёл жёлтый цвет и специфический вкус оттого, что его приготовили с добавлением яиц, а вторую – с длинными тонкими макаронами, обильно политыми каким‑то ароматным соусом. В следующий раз побалую себя игуаной на палочке – в таких заведениях всегда есть соблазн заказать такую.
Это как память о когда‑то виденных снах или прочтённых книгах – я не знаю, о чём именно.
Окна в моей квартире слишком грязные снаружи. Такое чувство, что чёрный дым, летающий по городу и невидимый среди вечной ночи, оседает хлопьями на стёклах.
Уже сняв куртку и ботинки, приготовившись поужинать содержимым принесённых коробочек и раскупорить купленную ещё утром бутылочку алой руалы, я вспомнил, что у меня нет ни вилок, ни стаканов... Что ж, придётся есть руками и пить из горлышка, хотя это и вульгарно.
Достаю из упаковки один из лечебных пластырей и налепляю на шею, немедленно чувствуя разливающееся тепло.
Я ем макароны пальцами так, словно выражаю тем самым свою ненависть к обладателям шикарных костюмов и сверкающих машин. Отправляя в рот кусочки цыплёнка, представляю собой немой укор для тех, кто ежедневно взвешивает своё тело на весах, каждый месяц проверяется у врачей, никогда не ест ничего жареного или перченого, кривит нос при виде сального пятна на одежде.
Я не из их культуры.
Есть некая грань, перейдя за которую, человек приобретает вместо обычного стремления иметь хорошие веши – полную зависимость от них. После этой грани кончается человек и начинается обыватель.
Список того, что мне нравится в жизни, покажется более чем странным большинству людей. Например, в нём обязательно будет запах от нового, первый раз включенного компьютера – причём где‑то на верхних строчках! Есть в нём что‑то такое, что трогает невидимые струны моего сердца. Ах, этот аромат прогревающихся плат, только‑только извлечённых из упаковки... Нет, словами его не описать даже мне!
Ладно, хватит об этом. Одна из моих слабостей – размышления во время еды на отвлечённые темы...
Вымыв пальцы и отодрав пластырь, я сел перед ноутом и снова погрузился в реальность другого мира, в котором должен как можно скорее найти маленького человечка по имени Инф...
...Я присоединился к инквизиции не только из‑за того, что она приставляла собой самую значительную силу в мире, а я всегда старался быть на победившей стороне.
Всё дело в том, что в инквизиции были самые лучшие архивы. 
Никто не мог избежать ока Святой Инквизиции, раз попав в её поле зрения. Человек мог перебираться из страны в страну и даже не подозревать, что где‑то в канцелярии престарелый писец прилежно отмечает его путь в одной из пожелтевших бумаг. 
Легче всего найти Инфа, работая в архивах. Мой сканер (противозаконное деяние – с точки зрения создателей игры!) просмотрел все бумаги в Цитадели, куда свозили копии дел местечковых отделений инквизиции. Следы вели на северо‑запад, в славный город Альбрехт. Там когда‑то зафиксировали сведения о деятельности колдуна Криспина Белтагью, под именем которого и скрывался Инф, если верить записям Некроса. 
Я выпросил у командора направление в Альбрехт и теперь нёсся туда со всей скоростью, на которую была способна моя лошадь. Путь до Альбрехта неблизкий. Мало пересечь земли, где теснятся десятки мелких баронств и княжеств, потом ещё столько же времени пробираться по Радении, где и расположен этот городок. 
Я сжульничал, как и в случае с просмотром архивов. Месячный путь покорился мне за полчаса. В сумерках вечера я уже шёл по дороге, глядя на поднимающиеся из‑за горизонта шпили башен Альбрехта. Лошадь давно пала, не выдержав столь долгой скачки. 
Надеюсь, никто не заметил скорости моего прибытия? В этом мире такое сочтут колдовством, а за колдовство сжигают очень быстро, хоть и на медленном огне! 
На крепостных стенах висят трупы длинноволосых людей в рваных, но кое‑где ещё сохранивших позолоту одеждах. В городские ворота втягивается поток телег. Грубо оттолкнув крестьян, создавших затор, я прохожу мимо стражи – мне не надо платить пошлину. 
На улицах уже стихают разговоры, друзья перекидываются прощальными фразами и расходятся по домам, лавочники закрывают ставни своих заведений. 
Всё правильно, после наступления темноты бродить по городу небезопасно. 
Брат Игнациус, местный командор, оказался сухим угловатым человеком лет пятидесяти или даже меньше. Его лицо избороздили морщины, а от виска к подбородку тянулся глубокий шрам. Длинные серые пряли упали на стол, когда он склонился над моими бумагами, подписанными ладенским командором. 
– У вас неплохие характеристики, брат... – Он снова заглянул в бумаги. – Брат Манфред... Надеюсь, вы лишь улучшите их у нас. 
Я молча замер в поклоне. 
– Могу я поинтересоваться, что заставило вас перевестись из столичного командорства в наше? 
– В Ладене и без меня достаточно братьев, служащих святому делу. Там почти нет серьёзных заданий, одна рутина... Я бы хотел приносить пользу Святому Престолу, искореняя ересь здесь, где она особенно сильна. 
Аскетическое лицо брата Игнациуса, словно высеченное из дерева топором, немного разгладилось. 
– Да, вы правы, брат Манфред. В столице нет настоящего служения. Лишь в провинциях действительно продолжается борьба за святую Церковь. Раньше, когда культы языческих богов ещё не были истреблены, приходилось гораздо тяжелее. Теперь же в основном дела о колдовстве. Сказывается близость Гельголанда. 
Отлично. Я сумел найти как раз то, что нужно этому человеку. 
– Вы верите в существование Гельголанда, брат Игнациус? Я думал, это лишь легенда... 
– Я тоже не верил, что остров, который по официальной версии ушёл под воду в 1211 году из‑за магического эксперимента, продолжает существовать. Однако, после долгого сопоставления фактов и наблюдений капитанов, вынужден признать, что он есть. Примите это как данность, брат Манфред. Враг, которому мы противостоим, обладает мощной магией. Никогда нельзя недооценивать силу своих врагов. Тот, кто об этом забывает, долго не живёт. 
Я смотрю на него и думаю: кто он? Бот или человек? Ботов тут столько же, сколько и людей, так что шансы равны. Правда, боты обычно бывают крестьянами, пекарями – в общем, простолюдинами, без которых мир не мог бы существовать. Человек не будет в игре долбить киркой стену. Поэтому и ввели ботов, чтобы обеспечить многолюдность... Впрочем, какая разница... Всё равно бот действует неотличимо от человека. 
– Сегодня ступайте в архив, брат Манфред. Там вас познакомят с положением в округе. Завтра утром спросите брата Роберто. Он будет вашим напарником первое время. Задание получите от него. Можете идти, брат Манфред. 
Молча поклонившись, я выхожу. 
Архив. Именно он меня и интересует в первую очередь. 
Запустив сканер, я быстро обнаружил имя Криспина Белтагью в отчёте за позапрошлую неделю. Это было приложение, содержавшее список умерших и захороненных при церкви одной деревушки. 
Внутри меня всё оборвалось. 
Теперь, после смерти его персонажа, мне не узнать Инфа, даже если он будет рядом! Он. создал нового персонажа или вообще прекратил играть в этом мире. Проклятье. .. 
От нечего делать отправляюсь бродить по городу. Никто ещё не придумал ничего лучшего для размышлений, чем ночная прогулка. 
Тихие улицы, на которых нет ни души. Лишь случайные воины звенят оружием. Прошёл патруль, стуча коваными сапогами. Попадались и монахи в серых рясах с капюшонами. Да ещё редкие дворяне шатались туда‑сюда, возвращаясь в свои дворцы с пирушек. 
Ночью на улицах правит Тьма... 
Вампиры, оборотни, мертвецы, гхоулы, призраки – вся нечисть, таящаяся днём, выходит на охоту с наступлением темноты. 
В Альбрехте очень много крыс. Не меньше, чем в абсолютно реальном Ландополисе. 
Думай, Анри, думай! 
Есть ли способ оживить старого персонажа Инфа? 
Или узнать имя нового? 
Как отследить компьютер Инфа?.. 
Будем мыслить логически. 
Нового персонажа можно выявить, взломав сервер компании, которой принадлежит этот игровой мир. Но надо знать имя, под которым Инф там зарегистрирован – его логин... Нет, этот вариант отпадает. 
Оживление проводят двумя способами – магией и молитвой. Для магического метода нужен сильный колдун или ведьма. А их проблематично найти в мире, где человека сжигают даже за подозрение в наведении порчи. 
Для молитвы нужна специальная церемония, куча народу, высшие чины церкви... Проше самому обучиться колдовству! 
Есть ещё вариант – взломать сервер и оживить Криспина вручную. Но его будем держать на крайний случай. Защиту для серверов писали не дураки. Оживление всё же посерьёзнее скоростного набора опыта, запушенного в архивы сканера или сверхбыстрого коня... 
Отследить компьютер Инфа можно по обращению к нему программы сервера при передаче данных, которые обрабатываются на сервере и возвращаются обратно, показывая, что собирается делать его персонаж. Таков механизм каждой сетевой игры. Но эти данные не передаются, если персонаж мёртв. 
А что у нас происходит при оживлении? Ага! При оживлении сервер обязан послать Инфу извещение, что его персонаж возродился. В этом мире воскресший Криспин будет пребывать в летаргическом сне до тех пор, пока Инф не начнёт им управлять. По сигналу сервера можно определить адрес компьютера Инфа, а потом мне не составит груда позиционировать его в реальном мире и нагрянуть в гости. Вот и разгадка, как говорил какой‑то литературный герой! 
Итак, надо найти колдуна или ведьму... В конце концов я ведь в Инквизиции, а она именно этим и занимается, правда, с другими целями... Надо вернуться и просмотреть архивы на всех колдунов, замеченных в округе в последнее время. 
За размышлениями я и не заметил, как вышел к воротам города. Крики, раздававшиеся от них, привлекли моё внимание. 
– Что здесь происходит? 
Сержант угрюмо вытянулся передо мной и доложил: 
– Какой‑то бродяга пытается пройти в город, святой брат, а ворота не положено отпирать до рассвета. На это имеется прямое указание брата Игнациуса. 
Я подошёл ближе и открыл маленькое зарешеченное окошечко. На меня смотрел худой человек лет тридцати, чем‑то напоминавший брата Игнациуса – те же седые пряди, свисающие на лицо, те же морщины и впалые щёки... Только шрама не хватало. 
– Кто ты и почему не вошёл в город до закрытия ворот? 
– Меня зовут Корвин‑Флейтист. Я иду из Брюгге. Там открывают калитку, даже если путник прибывает ночью! 
Сержант за моей спиной расхохотался: 
– Вы только на него посмотрите! Да Брюгге ведь в Срединных Землях! И долго ты идёшь? 
– Я был там ещё на прошлой неделе, – невозмутимо ответил Корвин. 
Сержант расхохотался ещё больше: 
– Сумасшедший! Или лгун! 
– Я никогда не лгу, – тихо прошептал Корвин, но услышал его только я. 
Этот человек меня заинтересовал. 
– Сержант. 
– Да, ваше святейшество. 
Плащ инквизитора обладает удивительной способностью располагать к себе людей. Они сразу становятся ужасно услужливыми. 
– Принесите моток крепкой верёвки. 
– Зачем? 
Я медленно повернулся к сержанту и посмотрел ему в глаза. Нет, у меня хорошее лицо – специально подобранное. Когда мои глаза смотрят на человека, тому кажется, что я взвешиваю все его грехи. 
– Слушаюсь, ваше святейшество, – исправился сержант и немедленно исполнил приказ. 
Я поднялся на стену, обвязал её вокруг одного из зубцов, скинул свободный конец вниз. 
– Корвин! Ты здесь? 
– Да, – долетело снизу 
– Если хочешь попасть в город до утра, хватайся и лезь на стену. 
Молча отхожу и жду прислонившись к соседнему зубцу и скрестив на груди руки. 
Наконец Корвин перелез, и я рассмотрел его внимательнее при свете факелов. 
Неплохой костюм из чёрного шёлка. Широкополая шляпа. Котомка за спиной. На широком кожаном поясе – два длинных стилета и футляр с флейтой. 
– Спасибо, ваше святейшество, – благодарит Корвин. 
– Не за что. Тебе ещё мало найти место для ночлега. 
– А разве меня не приютят в подвалах инквизиции? 
– Ты опасно шутишь, Корвин‑Флейтист. Инквизиторы бывают разные, очень разные... 
Первая же приличная гостиница открыла свои двери, как только я потребовал этого именем инквизиции... 
...Я возвращаюсь в реальный мир, в то время как мой персонаж уснул глубоким сном в скромной келье. В этой игре, когда человек отключается от Сети, протагонист просто засыпает. Если кто‑то подойдёт к нему, то проверяются умение этого человека действовать бесшумно и чуткость сна спящего, плюс учитывается, может ли человек, проснувшись, справиться с врагом в драке. Если по логике получается, что бесшумно подкрасться не удалось, то тело приобретает прозрачность, и с ним уже ничего не поделаешь. Украсть в этом случае у него тоже ничего нельзя. Так был найден компромисс между виртуальными любителями ночных прогулок, чёрных плащей и масок, отмычек и кинжалов, и теми, кто хочет, возвратившись в игру, узнать, что ночь прошла спокойно.
После объединения с Пауками мы получили доступ к Сети, и я бы мог найти Инфа через сервер игры. Увы, но Сеть не открыта полностью даже её владельцам – пользователи требуют абсолютной безопасности. Хорошо, если я смогу определить местонахождение компьютера Инфа, перехватив идущий к нему с сервера сигнал.
Встаю из‑за стола и делаю несколько шагов туда‑сюда по комнате. Глаза слипаются, мышцы затекли – надо бы их размять. Пара суставов даже хрустнула. Очень болит шея. Пора спать...

* * *

Когда я открыл глаза, уже был полдень. Обычно я просыпаюсь ранним утром, но, видимо, организм ещё не пришёл в норму после утомительной поездки.
Не спеша пообедал, налепив на шею пластырь, потом сидел в Сети, писал нужные программы, в общем, был занят.
В семь часов вышел из дома: побродить по полису, прикупить нужных вещей, например пару пачек одноразовых вилочек и ножичков, да и просто отдохнуть от экрана ноута.
На улицах опять дождь. Люди прикрылись зонтами – чёрными, прозрачными, разноцветными.
Капюшон от быстрого шага снова норовил улететь на спину, пришлось затянуть его так, что я вижу только перед собой.
Рядом с тротуаром пронёсся на огромной скорости человек в красной куртке, красном шлеме, на красном спортбайке. Пижон.
Рядом с исполинскими зданиями люди кажутся букашками. Я вспоминаю старую сказку о том, как море расступилось перед человеком, и он прошёл по дну, между застывших стен отхлынувшей воды...
Ещё один байкер в красном выскочил из переулка, сбив лоток какого‑то темнокожего торговца. Лёгкие алюминиевые трубки, укрытые полиэтиленом, разлетелись в стороны, жалкий скарб торговца покатился по залитому водой тротуару, несколько мелких вещичек исчезли в дырах водозаборника... Негру оставалось только потрясать кулаками вслед умчавшемуся хулигану, оглашая воздух виртуозными ругательствами.
Я забежал в маленький уличный магазинчик, чтобы погреться и выпить чашку горячей руалы – а то недолго и простудиться в такую погоду.
Неон рекламы тоже размыт дождём.
Некоторые любят поверх вывесок пускать в витринах струйки воды – никогда не любил этого эффекта. Здесь, впрочем, так не поступают – всё равно вечером, когда идёт дождь, никто не заметит.
Устраиваюсь около высокого круглого столика так, чтобы видеть улицу. Фигуры людей за стеклом, залитом водой, выглядят фантастическими, нечёткими.
Руала ещё кружится водоворотом в моём стаканчике. Рядом пьёт пиво байкер в красной кожаной куртке. Он до ужаса похож на тех, которых я встретил на улице.
Его короткие волосы выкрашены в оранжевый цвет и топорщатся ёжиком, придавая ему сходство с разъярённым котом. В левом ухе серьга, похожая на сгусток пламени. Она мягко переливается в свете уличных огней.
Байкер замечает, что я его рассматриваю, и улыбается мне. В его челюсти недостаёт двух зубов, щека зашита крупными стежками.
Сбоку внезапно кто‑то извергает взрыв смеха. Привычно морщусь, глотая горячую руалу.
– Det's da aff polis. Det rain's da werd, det temp's da werd, et I canno endure da it! (Это ужасный полис. Этот дождь выводит из себя, да и холод пробирает до глубины костей, я совершенно разбит этим!) – делится своим горем с другом посетитель кафе, сидящий за столиком невдалеке. – I go a job a 7 eurs, I revan a 19 – et I don' see da clair sky. Com' I go – it da runs, com I revan – it da runs. I hate da cet rain. 
Допив руалу, я снова вышел на улицу. Всё‑таки идти под дождём приятнее, когда в животе булькает горячая смесь.
Байкер выходит за мной, садится на свой красный спортбайк и медленно едет следом.
Когда я через две улицы заметил, что он всё ещё сопровождает меня, в душе шевельнулось беспокойство.
Мы должны быть всегда начеку. Полис опасен для рассеянного человека. Лишь потому, что я всегда настороже, до сих пор и живу.
Когда мы поравнялись с толпой, я сворачиваю в переулок, быстрым шагом скрываюсь за углом, пробегаю несколько метров и выхожу на совсем другой улице. Оглядываюсь – никого.
Но через минуту прямо передо мной на тротуар выезжает байкер в красном. То ли это тот самый, то ли один из его коллег.
Он останавливает мотоцикл и смотрит на меня. Молча сворачиваю за угол и бегу прочь.
Я попал в какой‑то квартал, населённый исключительно узкоглазыми или темнокожими. Они раскладывают свои товары прямо на асфальте, оживлённо беседуют. Такой район можно найти в любом полисе. Здесь можно купить всё что угодно, можно найти кого угодно.
Но сейчас мне не до этого.
Я просто бегу, просачиваясь в малейшие щели в плотной толпе. Судя по звуку мотора, байкер держится рядом.
Дорогу преграждает какая‑то раскрашенная девица, что‑то говоря на своём щебечущем языке. Я бесцеремонно отталкиваю её прочь и бегу дальше. Налево, направо, в пустые улицы. Лишь мои шаги стучат в унисон ударам сердца.
Впереди вылетает байкер на красном спортбайке, но, не рассчитав скорости, поскальзывается на мокром асфальте и вместе с байком красиво впечатывается в стену.
Сзади меня догоняет ещё один, крича «Stop, hosser!»
Отскакиваю в выемку в стене, одновременно вынимая пистолет.
– Hey, hacker! No way, man! Lisn'da me, man. Us got da gut job! Ya gotta hav da big drime! (Эй, хакер! Так не пойдёт, парень! У нас для тебя есть хорошая работа! Ты получишь за неё большие деньги!) – кричит один из байкеров. – Get otta da det fukin' grift! (Вылезай из своей норки!)
Есть два варианта. Либо они действительно хотят дать мне работу, либо просто изрешетят, как только я выйду.
Смешно – получить работу на улице!
Я могу перестрелять этих. Но это явно какая‑то банда, раз их так много крутилось вокруг меня... Ладно, рискнём.
Байкер улыбается.
– Brit man. Sitta a hind da me. (Умный парень. Садись сзади меня.)
Мы приезжаем в клуб, где я был вчера с хакерами. Байкер вёз меня, даже не спрашивая адреса, словно знает это местечко давно.
Все здесь. Штейнер пьёт пиво и печатает что‑то на своём ноутбуке; рядом Эрик наблюдает из‑за плеча Литы, как она работает на его компьютере; Неро и Старк оживлённо спорят о чём‑то. Поодаль сидит вчерашний незнакомец в плаще. Он смотрит на нас и молчит.
За соседним столиком – двое байкеров в красных куртках. Тот, которого я заметил в магазинчике, туго бинтует предплечье, повреждённое при падении с мотоцикла. На лице второго нет свободного места от пирсинга – столько колечек, шариков и других железяк он на себя навесил. Даже вокруг шеи у него ожерелье из стальных шариков. Причёска стандартная – короткие волосы, крашенные в огненно‑рыжий цвет.
Чуть поодаль сидят ещё двое таких же мотоциклистов.
– Dei'v got hicca. (Приехали наконец.) – говорит первый байкер, затягивая узел эластичной повязки. – Крис!
Второй байкер смотрит на меня и расплывается в улыбке.
– Tu'v runt da us a lotta tai, qviki. (Побегал же ты от нас, живчик.) – констатирует он.
– Спокойно, Анри, это друзья, – говорит Неро. – Что это у тебя такой испуганный взгляд? Они ничего плохого не сделают. Им просто надо, чтобы ты выполнил для них одно задание, за которое они готовы тебе хорошо заплатить.
Неро говорит так, будто воображает себя самым крутым перцем в полисе.
– С чего ты решил, что у меня испуганный взгляд?.. Что ж, хорошую работу я всегда готов исполнить. А вы? Сами‑то почему не взялись?
Неро улыбается.
– Мы все попробовали – и не один раз. Увы!.. Но я вспомнил, как легко ты отбил мои атаки, и подумал, что у тебя должно получиться.
– Ну, конечно, это же великий Я!.. Что за работа? Крис осклабился:
– Hosser's da cul as potch! (Парень явно с деловой жилкой!)
– Кто вы вообще такие?
– Они называют себя Огненные Коты, – объясняет Штейнер. – Одна из самых могущественных банд полиса. Очень эксцентричные люди. Носятся на своих байках, как психи.
– Tu gona fer da hyto as tu hut‑cut a destero, us gona hi‑quot frik da tu! (Непереводимо. То есть переводимо, но непечатно.)
– Да ладно, Крис, успокойся, – умиротворяющее поднимает руки Штейнер.
– Us gona giv tu da hot‑dodge a horn da us, if tu gona hit da test‑werk. Go, hacker, go. (Мы дадим тебе работу, если пройдёшь тестовое задание. Давай, хакер, приступай.)
С этими словами мне передают диск.
– Hack it! Get da info outta it! (Взломай! Нам нужна информация с этого диска!) – говорит покалеченный.
– У меня же нет с собой компа, как я хакну его? Просто подышу на диск?
Байкер в ответ порылся в своей сумке и достал портативный компьютер, имевший тем не менее считывающую пластину для дисков. А чтобы взломать, особо сильный компьютер и не нужен.
Простенький подбор пароля не прошёл. Требуется быстренько написать программу‑сканер. Будь я один – ушёл бы себе в виртуальность и сделал всё за пару минут. А здесь придётся постучать по клавишам.
– Что‑то ты медленно на клавишах работаешь, – говорит Штейнер. – Я думал, твои руки так и будут летать.
Это верно. Привыкнув вводить команды через плату, на клавишах я работал мало – в основном только когда играл.
– Не моя клава. Не привык к такой раскладке, – отмазываюсь я.
Через полчаса упорного труда я написал по памяти программку, запустил её и вскрыл защиту диска.
– Я же говорил: ему такое – раз плюнуть! – смеётся Старк.
Неро качает в знак уважения головой.
– U's da best hacker I saw! (Ты лучший хакер из всех, кого я видел!) – говорит байкер с забинтованным предплечьем.
– Подумай хорошенько, Анри, прежде чем браться за эту работу, – внезапно оживает Штейнер.
– О чём ты, Руди? – спрашиваю его напрямую.
– Сейчас ты стоишь вне борьбы. Ты нейтрален. Ни у кого нет причин убивать тебя. Коты враждуют с другими бандами. Если ты начнёшь выполнять их задания, то тоже будешь втянут в эти игры.
– А разве вы не выполняете их заданий?
– Мы – группа, мы должны действовать вместе, пусть даже кто‑нибудь и не согласен. Не нравится – можешь уйти, но если остался, делай общую работу. У тебя пока ещё есть выбор.
Итак, карты открыты. С одной стороны, если я вступлю в игру, назад хода нет. Это может замедлить расследование, ради которого меня послали в этот полис.
Но, с другой стороны, пока я нейтрален, все смотрят на меня несколько напряжённо. Мало ли к кому я переметнусь? Свободным хороший хакер долго не бывает. В смысле от обязательств перед кем‑то... Мне обязательно понадобится помощь группы Неро – нужно собрать кое‑какую информацию по Дну...
Не очень, конечно, радует перспектива стать мишенью для других банд. Если меня увидят вместе с Котами, если как‑нибудь станет известно, что я выполнял на них работу, то за мою жизнь никто не даст и сгоревшей платы.
Иногда в жизни бывают такие ситуации, когда ты стоишь перед выбором, причём делать его надо быстро и назад дороги не будет. Это как нестись по трассе между полисами. Если не выберешь вовремя, в какую сторону сворачивать, то разобьёшься о развилку. Я завидую Антею! Принимая решение, он потом никогда не скорбит об упущенных возможностях, всегда спокоен и зря не нервничает... Я же заранее знаю, что пожалею о своём выборе, каким бы он ни был...
– Ну, я, типа, согласен, что надо сделать?
– ОК. Us gotta go nou! (Хорошо. Уходим прямо сейчас!) – говорит Крис.
Мы выходим из клуба, мне дают ярко‑красный шлем и сажают за спину Криса. Коты срываются с места, и скоро я уже думаю только о том, чтобы не свалиться.
В груди всё холодеет: байк под нами кажется таким непрочным и ненадёжным! Мне постоянно кажется, что уж на следующем‑то повороте мы точно навернёмся и полетим по асфальту. Это – верная смерть. Даже если не сломаем шеи сразу, нас задавит какая‑нибудь из сотен несущихся рядом машин. Только ливер брызнет из‑под колёс!
Но мастерство байкера пока было выше всяких похвал. Вирус меня побери, я сам вожу мотоцикл не намного лучше!
Скорость! Я весь пропитан твоим ядом! Он во мне, он не уйдёт никогда! И вечно будет заставлять меня мчаться всё быстрее – до тех пор, пока я не умру в снопах пламени!
Скорость сродни наркотику.
Что опаснее? Это вопрос!..
Но только тот, кто хоть раз вдавливал до отказа тугую педаль, кто сливался с машиной всем своим телом – он рассмеётся вам в лицо, ведь вы не понимаете смысл его жизни!
Тот, кто хоть раз уложил байк на бок, вписываясь в крутой вираж, кто мчался по трассе, загипнотизированный послушанием мотоцикла – он больше не принадлежит этому миру.
Есть люди, тратящие огромные суммы на модификацию своих тел. Это speed freaks.
Их скелеты усиливают вставки легированной стали, их байки настроены индивидуально под пилота и учитывают малейшее изменение веса или центра тяжести.
О своих глазах спидфрики всегда заботятся особенно тщательно, идя на операцию при малейшей аномалии. В глазах – их жизнь.
Они сделали всё, что только возможно, для ускорения рефлексов. Цирковой трюкач позавидует координации их движений, а хирург – гибкости и ловкости пальцев.
Крис, конечно, не спидфрик. Он не поддался до конца этому наркотику. Всё равно: Крис на байке и Крис на земле – это два разных человека...
Мы сворачиваем и несёмся по пустынным тёмным улочкам, где все дома кажутся слепыми из‑за выбитых окон. В стене одного из них зияет пролом.
Крис едет более‑менее спокойно, а вот его друзья вытворяют такие трюки, по сравнению с которыми езда на одном колесе – детская шалость.
Внезапно дорогу впереди преграждает чёрная машина. Крис укладывает байк в вираже, и я чудом не улетаю из седла.
Из машины открывают автоматный огонь. Один из Котов валится вместе с банком, ударяется о стену и остаётся лежать. Из треснувшего шлема сочится кровь. Это лишь картинка, которая за долю секунды отпечатывается в памяти – смазанный скоростью кадр.
Крис кричит что‑то, но я не слышу из‑за выстрелов.
Оглядываюсь: за нами следует только один Кот, третий остался там.
Сквозь просветы между домов я вижу чёрные машины, преследующие нас по параллельной улице.
Позади выстрелы раздаются с новой силой – тот автомобиль, что преграждал нам дорогу, теперь гонится по пятам, продолжая на ходу поливать нас свинцом.
В принципе в реальном бою дальность выстрела не имеет ничего общего с официальной – сказываются дополнительные факторы и состояние стрелка. В среднем, прицельная дальность пистолетов – не больше 5 метров, короткоствольных автоматов – до 25 метров, обычных автоматов и пулемётов – около 90‑100 метров, снайперской винтовки – порядка 500 метров. При превышении этих значений меткость резко падает. Я видел, как стрелок промахивался из пистолета по бегущему в десяти метрах от него человеку, хотя в тире он легко поражал мишени на расстоянии в 100 метров.
Точнее тот, у кого нервы крепче.
Сейчас меня эта статистика безумно радует. Пули проносятся мимо, не задевая пока никого.
Впереди дорогу перекрывает ещё одна машина. Крис смещает руку и жмёт на гашетку вмонтированного под руль байка пулемёта. Чтобы создать веер из пуль, ему приходится выписывать восьмёрки.
Из‑за чёрной машины дважды огрызается дробовик. Несколько дробинок бьются о щиток, прикрывающий ногу Криса, и отскакивают прочь.
Второй Кот, подняв байк на заднее колесо, просто перепрыгивает машину, одновременно оставляя им гранату.
Взрыв, летящие осколки и вопли...
Крис опять что‑то кричит. На этот раз я понимаю и отстёгиваю висящий у него наискосок ремень с гранатами. Парочка тут же летит под колёса машине преследователей.
Крис сворачивает в переулок – со мной на заднем сидении ему не прыгнуть. Внезапно байк заваливается на бок, и мы скользим в таком положении метров десять.
Несмотря на боль в плече, я вскакиваю, быстро помогаю подняться Крису и, пока он ставит мотоцикл на колёса, с пистолетом в руках слежу за переулком.
Слышны сирены полиции. Стрельба усиливается. А Крис улыбается:
– Let's go 'til dey gonna fuk da cops! (Поехали, пока они отбиваются от копов!)
– Кто это?
– Us col them da blaks. Don'no hou dei col de'selvs. (Мы зовём их Чёрными. Не знаю, как они сами себя величают.)
Он некоторое время возится с байком, потом заявляет:
– No wey, men. Us gotta da wok (Ничего не получится, друг. Нам придётся прогуляться.)
Он стаскивает с себя красную кожанку и прячет её в сумку. Его чёрная майка не скрывает мускулистых рук.
Мы сворачиваем в следующий переулок и выходим на улицу, по которой нас гнали, немного дальше от места событий. Крис не отказал себе в удовольствии полюбоваться результатами нашей работы.
Там уже стоят три полицейских машины. Двое стражей порядка описывают арену боя, протоколируя всё сразу в портативные компьютеры. Другие двое укладывают на носилки тело своего товарища. Одна из чёрных машин ещё горит – в неё стреляли из гранатомёта. Во второй роется полицейский.
Я обращаю внимание на трупы Чёрных. Они действительно любят этот цвет – одеты в чёрную кожу, чёрным выкрашены их ногти и губы, длинные волосы тоже чёрные. А вот лица у них намазаны чем‑то белым, отчего и при жизни, видимо, выглядят, как у мертвецов.
Крис по дороге рассказал мне, что его банда воюет с Чёрными: делят районы влияния. Поэтому и случаются постоянно перестрелки. Если Коты ездят на байках и предпочитают такую одежду, в которой удобно, то Чёрные маниакально любят шикарные чёрные машины, костюмы, кожу, шнуровку, латекс и другие подобные штучки. Крис отметил со смехом, что у них и не поймёшь, кто девушка, а кто парень: все выглядят как нечто среднее – даже мышц ни у кого нет.
Через полчаса прогулки Крис вывел меня ко входу в подземный гараж одного из домов. Дверь открылась, не успели мы приблизиться.
Наши шаги гулко отражали влажные стены. Наконец, при тусклом свете немногих целых ламп я увидел несколько красных мотоциклов, Огненных Котов и поставленный на капот чьей‑то машины ноутбук.
– Мы думали, что вас прикончили, Крис, – улыбнулся один из Котов. – Зак нам всё рассказал.
– Чтобы меня прикончить, надо быть немного покруче, – ответил Крис, пожимая всем руки. – Сейчас надо поскорее закончить работу. Знакомьтесь, это Анри. Он сумел взломать тот диск.
Собравшиеся уважительно покачали головами.
– Что надо сделать? – спросил я, направляясь к ноуту.
– Ты должен обнаружить на этом компьютере вирус Чёрных, блокировавший доступ ко всей информации, а также определить, откуда он взялся. Если сможешь – вот анонимная карточка на 3000 кредитов! – произнёс один из Котов.
Полчаса я усиленно изображал упорную работу, не забывая иногда стучать по клавишам. Это даже смешно – специально тянуть время, дабы не показалось подозрительным, что ты можешь всё сделать за пару минут. Коты сидели вокруг, слегка раскачиваясь.
– Ты молодей, хакер, – сказал один из них, когда я исполнил всё требуемое. – Бери кредитку, ты её заработал. В следующий раз мы можем рассчитывать на тебя?
– Несомненно.

* * *

Выйдя из гаража, я отправился примерно в ту сторону, откуда мы ехали, но вскоре заблудился в тёмных улицах. Я стоял посреди тротуара, соображая, куда дальше идти, и вдруг увидел идущего ко мне человека в длинном плаще. Его лицо надёжно скрывал капюшон. Насторожившись, я молча ждал, готовый ко всему.
Он, видимо, почувствовал напряжение и, приблизившись, высвободил из капюшона голову. Лицо его ничем особо не выделялось, только глаза какие‑то глубокие... у людей таких не бывает.
– Привет. Меня зовут Ивар, – представился он. – Видел тебя пару раз в клубе вместе с группой Неро. Обычно я тоже там сижу, хотя и не связан никак с компьютерами. Просто нравится атмосфера их заведения... Ты, надо понимать, заблудился?
Киваю.
– Нам по пути, – говорит он. – Сегодня просто волшебная ночь!
– Замечательная, – отвечаю я.
– Пошли, выведу тебя. Если хочешь найти сегодня Неро, они на концерте в клубе «Ghast».
– Можно и туда.
– Ты – друг Некроса? – вдруг спрашивает он.
– Да...
Ивар сокрушённо кивает.
– Знал его... Если хочешь, могу отвести тебя как‑нибудь в его квартиру – он снимал здесь неподалёку. Некрос попросил меня в случае чего отдать ключ тому, кто назовётся его другом. Возьми.
Он протягивает мне пластинку ключа.
– Ты приехал из Мидиаполиса, как я слышал... Хорошее место.
– Да. Там нет крыс на улицах.
– Тебе не нравятся крысы?
– А кому нравятся эти мерзкие создания?
– Ты просто не знаешь их так же хорошо, как я. Они – самые умные создания на планете. Их приспособляемость и иммунная система совершеннее, чем у человека. Они действуют стаей и сильны единством.
Пожимаю плечами. Всегда был индивидуалистом. Конечно, не таким принципиальным одиночкой, как Антей, но мне всё же не требуется обязательное присутствие других. Нет, люди интересны в большинстве своём, и я не разделяю презрения Антея к ним. К примеру, хакеры – с их стремлением достичь предела своих возможностей. Учитывая условия, в которых им приходится начинать, они демонстрируют поразительные результаты!.. Но в целом коллективизм мне претит. Тем более...
– Не все разделяют твои чувства. Крысы нападают на людей. Они переносят болезни... Странно любить крыс.
Ивар усмехается:
– Да я их тоже не очень люблю. Скорее даже – совсем не люблю. Просто уважаю – как часть Природы, как часть общей гармонии... Они используют то, что имеют, с максимальной пользой, в отличие от нас. Люди задействуют лишь часть своих возможностей, довольствуясь малым. А ведь в прошлом было столько попыток достигнуть чего‑то грандиозного, но мы забыли о них.
– О чём ты говоришь? Прошлое больше не существует. История сегодня никому не нужна. Она никого ничему не научила: люди либо повторяли прежние ошибки, либо обстоятельства менялись так, что опыт прошлого становился неприменим.
– Есть, однако, в прошлом ценности, которые не меняются с течением времени. Ведь каждый из нас является источником огромной энергии, которую надо правильным образом направить. А мы сосредоточились на изготовлении приспособлений, компенсирующих нашу слабость. Этот путь ущербен. Вместо того чтобы воспитывать в себе силу, мы пропагандируем леность. Каждый нефункционирующий участок тканей и нервов – это вызов нашей воле и жизнеспособности. Если мы не ответим на него, то крах цивилизации неизбежен. Знания опасны для тех, кто, будучи не в ладу с самим собой, предпочитает применять их для управления другими людьми и предметами, вместо того чтобы улучшать и совершенствовать самих себя.
– Это лишь страшилки.
– Страшилки? А ты можешь управлять своим телом вот так? – С этими словами Ивар сбрасывает свой плащ.
Он бежит вперёд, потом резко подпрыгивает и крутится в каком‑то замысловатом сальто, подскакивает, хватаясь за карниз, в мгновение ока исчезает в темноте, окутывающей стены небоскрёба. Я стою некоторое время, ожидая его, а он внезапно кладёт руку на моё плечо сзади.
У меня превосходные рефлексы. И скорость реакции – абсолютная. Я всегда начеку. Поэтому, почувствовав касание, моё тело автоматически приходит в движение: я наношу резкий удар локтем в лицо предполагаемому противнику. Локоть проваливается в пустоту. Разворачиваюсь, одновременно уходя от ответного удара.
Ивар – он сумел подобраться ко мне абсолютно бесшумно – смеётся и уклоняется в. сторону, его руки кажутся немного размытыми – с такой скоростью он ими действует...
...С включённой платой всё становится на свои места и замедляется. 
Ивар выбросил руку  вперёд, она медленно‑медленно поплыла к моему животу, я немного отклонился, нырнув под следующий замах, оказался за его спиной и нанёс удар по печени, подсекая сразу и ноги. 
Но Ивар подпрыгнул чуть ли не на уровень моей головы, быстро ударил меня пятками в  грудь и, прокрутившись в воздухе, приземлился на ноги за три метра... 
Я встаю и отряхиваюсь.
– Зачем надо было бить так сильно? – спрашиваю Ивара, с улыбкой надевающего плащ.
– Твой удар локтем не выглядел слабее. Я просто продолжил игру.
– Это был рефлекс! Я всегда так реагирую на внезапное прикосновение.
Ивар смеётся:
– А ты нервный!.. Впрочем, все хакеры таковы... Признай: ведь я появился у тебя за спиной бесшумно?
– Да.
– На самом деле, я производил шум, просто ты его не слышал. Потому что был под внушением.
– Это невозможно.
– Ну, раз я тебя обманул, значит, возможно... Хочешь ещё один опыт? Я уже убедился, что у тебя хорошая реакция. А сможешь уклониться от удара, если перед ним мы будем смотреть друг другу в глаза?
– Легко.
Включив плату, я замедлю время (точнее, ускорю своё мышление), значит, замечу его движение, как только он его начнёт. В лучшие времена и от пуль уворачиваться доводилось.
Мы стоим и смотрим друг другу в глаза. Проходит минута.
Внезапно я обнаруживаю себя на земле, а грудь опять болит.
Проклятье, и с включенной платой я не заметил никакого движения! Не психической же. энергией он меня ударил?!
Мы повторили фокус ещё два раза, прежде чем я поверил, что Ивар и вправду обладает некими сверхъестественными психическими возможностями.
Крысы задумчиво следили за нами... Интересно, что они едят?
Полуразложившиеся трупы?..
Мы вливаемся в поток прохожих.
– Ты смотрел когда‑нибудь на полис с крыши дома? – интересуется Ивар, когда мы миновали пару улиц.
– Нет. А почему ты спрашиваешь?
– Мне кажется, ты можешь меня понять.
Он на ходу поднимает голову и смотрит вверх:
– Там тихо... Там очень‑очень тихо... Шум машин, бесконечным конвейером пересекающих улицы, туда почти не долетает... Люблю сидеть в одиночестве на высокой крыше. Высоты не боюсь. Это моё самое любимое занятие – смотреть на полис и видеть под собой долину огней, напоминающих глаза, обращённые к небу... Когда идёт дождь, капли достигают крыши раньше, чем улиц. Они начинают барабанить по поверхности всё сильнее и сильнее, с нарастающим гулом большого ливня. Струйки воды медленно стекают по моим плечам. Протягиваю ладонь – и в моей горсти крутится маленький водоворот, в котором быстро‑быстро исчезают капли... Там никто мне не мешает... Представь себе пустынную крышу под дождём. Она начинает блестеть; единственное тёмное пятно на ней – это я... Сижу и думаю о тех людях, которых мне не видно с высоты и которые оттуда кажутся такими маленькими перед лицом ночи и дождя...
Я невольно смотрю на Ивара. В его глазах отражаются разноцветные галактики – скопления уличных огней. Надо бы использовать этот образ в дизайне.
– А ведь есть и такие, кто ни разу в жизни не поднимался на крышу. И никогда не поднимется – они не поймут, зачем рисковать и что интересного можно разглядеть в кромешной темноте... Если рассказать им, что я люблю сидеть в одиночестве на крыше дома и смотреть вниз, они рассмеются и посчитают меня сумасшедшим.
– Ты прав.
Ивар отвлекается от своих мыслей и поворачивает ко мне голову. На его худом лице – усмешка.
– Да. Ты меня понимаешь. Вы тоже сумасшедшие – все хакеры и компьютерные фрики. Общество и вас считает ненормальными. Более того, оно на вас охотится.
Это горькая правда.
Мы узнаём друг друга в толпе по красным глазам, воспалённым долгим сидением перед монитором, по нервно дрожащим пальцам – обычный недуг всех компьютерщиков, которые сажают себе нервную систему частыми посещениями виртуальности... Иногда я встречался взглядом со случайным посетителем кафе – и мы молчаливо расходились, улыбаясь друг другу странной улыбкой, понятной лишь таким же сумасшедшим...
Мы быстрым шагом идём по улице. В каждой чёрной машине мне чудятся белые, как смерть, лица и автоматы ...
Какой‑то человек чуть не сбивает меня с ног, извиняется и убегает дальше...
Ивар покупает себе пачку сигарет у очень странного уличного продавца – по такой цене, которую никто не даст за простой табак. Он начинает говорить что‑то о Неро, о группе, о постоянной войне Котов и Чёрных...
Слушаю его в пол‑уха, потому что внезапно вспомнил, где мог видеть лицо чуть не сбившего меня человека – это же кланер Гэль!.. Я всё ещё не могу привыкнуть, что действую в полисе в одиночку, что мне нельзя выдавать своё присутствие даже своим. Ведь и Гэль может оказаться тем, из‑за кого исчезают другие наши.
Куда они деваются? Зачем кому‑то нужно убивать соклановцев, если предположить, что их убивают?.. Ладно, сначала надо найти Инфа...
С Иваром прощаемся на перекрёстке.
– Вот я и довёл тебя. Не обижайся за мои шуточки.
– Хорошо, – отвечаю я (грудь ещё саднит!).
И уже в спину ему:
– Эй, Ивар, спасибо!
Он в ответ пожал плечами, не оборачиваясь.
Надо присматривать за ним... У меня такое чувство, будто он Хранитель... Правда, настоящий Хранитель никогда не полюбит хакеров; настоящий Хранитель также слишком утончён, чтобы проводить жизнь среди отбросов общества и чтобы одеваться в какой‑то старый плащ...
Клуб, в котором проходил концерт, располагался в подвале одного из домов. Его обстановку было сложно разглядеть – и освещение отвратное, и народа толпилось довольно много.
На сцене стояли 4 человека: двое с синтезаторами, один с гитарой, ещё один за барабанной установкой. За их спинами висел огромный экран, на котором в ритм музыке появлялись и исчезали образы, генерируемые компьютером.
Конечно, можно было заменить барабанщика ещё одним синтезатором, но, по моему скромному мнению, ничто не сравнится с энергией, которую генерирует здоровенный человек, что есть сил лупящий по барабанам.
Рядом со мной кто‑то сказал своему соседу:
– Luk da drumar lokin' up! (Посмотри, как барабанщик делает lock up!)
Так называется специальная манера фиксации кисти при извлечении особо брутальных звуков. Мощь бласт‑битов этого парня действительно потрясала. Он с ураганной скоростью задействовал всё, что только было в его гремящем хозяйстве.
Да и коллеги, надо отдать им должное, не отставали и давали жёсткий, плотный саунд. Царил жестокий электро. Одинокий гитарист чесал струны с бешеной скоростью, умудряясь ещё и что‑то петь. Голос, кроме микрофона, они ещё обложили «примочками», так что он напоминал нечто компьютерное. В общем, соответствовал музыке... Нет ничего хуже, когда голос и музыка не совпадают по характеру.
Посетители клуба отлично проводили время. Кто‑то стоял перед сиеной, раскачиваясь в ритм музыке, кто‑то сидел за столиками, поглощая самые разнообразные напитки.
Я оборачиваюсь на дружеский тычок в плечо.
– Привет! – улыбаясь, кричит Неро, чтобы я услышал его. – Познакомься, это Линда, моя девушка!
Я киваю стоящей рядом с ним красотке с крашеными белыми волосами. Нет, определённо, не нравятся мне такие, как Неро: они хватают всех за руки, таскают за собой, а в разговоре и вовсе потрясают: «Проходите, дорогие гости, посмотрите: вот моя кровать, мой стол, мой диванчик, мой компьютер, моя девушка, мой телевизор, мой музыкальный центр...»
– Зашёл с нами развлечься?
– Да, – выдавливаю на лице улыбку. – Мне нравится здесь. А где остальные?
Неро махнул рукой в сторону соседнего помещения:
– Они там! – кричит он. – Развлекаются с компами!
Я направляюсь туда, но он меня окликает:
– А как работа для Котов? Сделал?
– Сделал.
– Честно тебе скажу – ты самый великий хакер из всех, кого я знаю!
Развожу руками – ещё бы, я тоже так думаю!
Он улыбается мне, но это ничего не меняет. Я чувствую, как он меня ненавидит. И понимаю – за что!
Прохожу в соседнее помещение. Здесь музыка звучит потише, хотя стены всё равно вибрируют... Нельзя не уважать музыку, от которой дрожат стены!..
Лита, Старк, Эрик, Штейнер, Мот сидят за одним столиком, еле разместив на нём компьютеры. Пальцы молотят по клавиатурам быстрее, чем у синтезаторщиков на сиене.
– Привет всем ещё раз.
– Ну как, сделал?
– Да.
– Сколько заплатили?
– Три тысячи кредитов.
Мот присвистнул.
– Неплохо, – говорит Старк, не отрываясь от монитора и клавы.
– А вы чем тут балуетесь?
– Ой, ну куда же нам до вас, великих, – улыбается Старк. – Мы только играемся, только развлекаемся...
Смотрю на его монитор. Там лишь цифры. Какая‑то неизвестная мне программа.
– Глянь лучше у Руди – там картинка!
На мониторе Штейнера через оптику автоматической телекамеры виден зал какого‑то завода. Механизированный конвейер с деталями... Двигающиеся руки роботов...
– Они сражаются за контроль над вот этим роботом, – тычет пальцем в экран Штейнер. – Победит тот, кто заставит его исполнить свою программу. Лита хочет поднять одну из деталей с конвейера, Старк должен ударить соседнего робота, Эрик пытается отъехать к двери, а Мот собирается взять ту балку и положить поперёк прохода.
Я присаживаюсь рядом и слежу за экраном. Робот дёргается то туда, то сюда... Вот он начинает протягивать руку к конвейеру, но сосед внезапно атакует его.
– Это нечестно! – кричит Лита.
– Можно использовать всё что угодно, – отвечает Старк, хихикая.
Внезапно он разражается проклятиями.
– Кто атаковал мой комп?!
– Ты же сам сказал, что можно использовать всё, – спокойно парирует Эрик.
– Ты негодяй! Мы так не договаривались!
– Сам виноват, нечего быть беспечным!
На экране робот всё порывается то отъехать к двери, то взять что‑то с конвейера.
– Старки! Ты теперь меня хочешь атаковать? – возмущается Эрик.
Старк только смеётся и продолжает стучать по клавишам.
– Ну всё, сейчас получишь! – Эрик вскакивает с места, но Старк оказался быстрее и уже отбежал от него.
– Давай, Эрик, давай! Посмотрим, кто лучше дерётся! – кричит он.
Эрик с воплем бросается на Старка, тот уворачивается и бьёт Эрика под колено. Они ведут драку, которая отличается от настоящей только тем, что не используются грязные приёмы – ведь не враги же в конце концов! Это просто одна из традиций тех, кто вырос на улице.
Во многих местах любого полиса каждый день сходятся в поединках молодые люди.
Кто‑то так выплёскивает свою злобу...
Кто‑то так доказывает что‑то другим...
Кто‑то просто любит драку за напряжение всех жизненных сил...
Эти люди узнают друг друга по синякам и сбитым костяшкам кулаков вернее, чем по именам.
Я не жалую подобные забавы, а вот Антей и Митер частенько встречались с другими соклановцами в дружеских поединках.
Я слишком ленив. Мне дали физический носитель с замечательными мышцами, а я даже не поддерживаю его физическую форму. Надо, надо делать какие‑нибудь упражнения, чтобы хотя бы не накапливать лишний жир и содержать мышцы в работоспособном состоянии...
Вылезаю из образовавшейся толпы и иду купить что‑нибудь выпить и перекусить. В соседнем зале я видел бармена за стойкой. Он отлично смешивает для посетителей коктейли и одну за другой приносит широкие пластиковые тарелки с чем‑то вкусным.
Лита закрывает свой компьютер и догоняет меня:
– Подожди, я тоже проголодалась.
Улыбаюсь: впервые за последние дни не буду трапезовать в одиночестве.
– В таком случае я угощаю. Отметим получение 3000 кредитов. Что тебе взять?
Лита пожимает плечами:
– Чего‑нибудь нежирного и неострого, лучше всего рагу из овощей. Надо придерживаться диеты.
– Рагу из овощей и бифштекс с картошкой, – говорю я бармену за стойкой.
– Что будете пить? – спрашивает он, посылая с маленького компьютера команду на кухню.
– Мне – минеральной воды с лимоном, – решает Лита. – И ещё чашечку горячего шоколада.
– Хорошо, тогда две минералки с лимоном и две чашки шоколада.
Бармен ловко открывает бутылки, наливает минералку, кладёт в стаканы дольки лимона. Потом наполняет два пластиковых жёстких стаканчика горячим шоколадом из автомата.
В окошечко за его спиной стучат, он резко разворачивается, берёт оттуда и ставит перед нами на стойку поднос с рагу и бифштексом.
– Пожалуйста. С вас 132 кредита...
Да, натуральные продукты в наше время дороги!.. Я вставляю данную мне Котами карточку в щель кассы, набираю код и сумму. Это анонимная карточка, то есть деньгами может воспользоваться любой человек, не требуется формальностей и персонального счёта в банке.
Мы садимся за столик. Музыка в главном зале временно прекратилась.
– Ты действительно блюдёшь диету? – спрашиваю я, наблюдая, как Лита перемешивает рагу.
– А что, незаметно? – смеётся она, выпрямляясь, чтобы я мог видеть тонкую талию. – На самом деле просто вывожу вредные вещества из организма. Один месяц из трёх я всегда посвящаю своему здоровью... Как твой бифштекс?
– О, он превосходен!..
Белый пластмассовый нож гнётся, не желая отрезать кусочек мяса.
– Ты только подумай, как вреден для твоего организма этот пропитанный жиром кусок! А ещё перец, приправа...
– Пожалуйста, не порть мне аппетит. Это всё равно невозможно.
Лита улыбается, вертя в пальцах свой браслет‑головоломку:
– Я так часто вывожу из себя друзей... Но ведь действительно многие живут так, будто им заменят износившиеся тела!
Вилка застывает в моей руке на полпути ко рту. Очень интересная метафора. Ценю.
Браслет в её тонких пальцах превращается то в шар, то в длинную палочку, то в звезду...
Я смотрю на неё, и в каждом движении, в каждом жесте Литы воскресают образы других женщин... Я помню имя той, чья улыбка была точно такой же... Я помню глаза той, что точно так же склоняла голову... Я словно наяву вижу ту, чьи ресницы тоже мелко подрагивали и опускались вниз так же плавно...
Во всём виновата кочевая жизнь, которую я вёл несколько лет после выхода из Клана на поверхность. Когда постоянно знакомишься и встречаешься с огромным количеством людей, то в конце концов невольно привыкаешь их между собой сравнивать. И всегда обнаружишь памятные твоему сердцу детали... Это знание и настраивает меня на симпатию к людям, а также избавляет от частых привязанностей.
– Трудно было? – спрашивает Лита, имея в виду работу для Котов.
– Да, но встречались вирусы и посерьёзнее.
– Не сомневаюсь... Особенно вспоминая те, которые вырубили комп Неро. Жаль, что они самоуничтожились... Его твоя работа очень впечатлила. До сих пор ходит сам не свой, пытаясь осмыслить, где допустил ошибку... Он, кстати, и рассказал про тебя Котам. Чуть ли не гарантировал, что ты обязательно им поможешь.
– Вот как? Спасибо ему, спасибо...
Значит, Неро захотел меня подставить... Вариант, что он просто восхищается моим искусством, даже не рассматриваю из‑за его наивности.
– У Котов была небольшая проблема – их атаковали хакеры Чёрных. Их нашли, но они успели скрыться... – рассказывает Лита. – Здесь всегда так. Если банда узнаёт, что ты помогал их противникам, то на тебя открывают охоту, нанимают других хакеров, чтобы вычислить твой след. Тебе стоит помнить об этом и впредь быть осторожным. Никогда никому не говори о своей связи с Котами. Никогда никому не говори, где ты живёшь. Приобрети полезную привычку не оставлять за собой следов...
Да, в полисе полно хакерских групп, и они между собой не всегда ладят. Частенько оказываются и по разные стороны баррикад. Правда, все едины в ненависти к официальной власти. Тех хакеров, которые предали своих друзей и теперь работают на правопорядок, скрэбберов, тоже ненавидят сообща – вечная война Дна и Системы, в которой не берут пленных...
Лита изящным жестом берёт стакан с минералкой, делает глоток.
– День назад ты мог подумать, что я постоянно напиваюсь... На самом деле я редко... злоупотребляю... Тогда как раз на меня нашло.
– Не бойся, моё мнение о тебе не слишком поколебалось. Штейнер рассказал всё... Можно понять...
– Штейнер иногда чересчур добр, – говорит Лита с внезапно появившейся в голосе стальной стрункой. – Он, уверена, так расписал, что присутствовавшие рыдали от жалости... Как будто мне нужна жалость! Сострадание – удел слабых!.. Не терплю, когда меня жалеют, и ненавижу сочувственные взгляды! Это всё внешнее... Каждого волнует только он сам – и меня тоже... А остальные – безразличны!
Я молчал. В такие моменты лучше ничего не говорить.
– Я напилась так во второй раз в жизни... Расскажу тебе одну историю. После неё я напилась в первый раз. Это было давно, года три назад. У меня была подруга, Элен, не помню уже фамилии – я всегда называла её Элен. Однажды она пришла ко мне со своей бедой. Она работала в Zimmer Co – не очень большой посреднической компании. Из‑за ошибки, допущенной Элен, компания понесла убытки. А незадолго до этого я обмолвилась ей между делом, что скопила приличную сумму на обучение брата в университете. Элен попросила дать ей взаймы, чтобы она смогла восполнить недостачу. Взамен пообещала устроить моего брата в отдел киберполиции, где раньше работала её мать. Там дают очень хорошее образование: сотрудники киберполиции должны охотиться на хакеров, то есть быть не менее техничными. После отставки они всё равно остаются связанными с полицией – им куда‑то зашивают микрочипы, так что отыскать любого не составляет труда... Мне не хотелось, чтобы мой брат стал охотником на хакеров. Я думала о хорошем университете, из которого он бы вышел специалистом и перед ним открылись любые пути. Но нельзя было и отказать своей лучшей подруге. Я дала ей эти деньги, хотя отказалась от её предложения. Всё же и о брате требовалось позаботиться. Я призадумалась... Элен как‑то упоминала о системах безопасности, используемых в её фирме, и я решила хакнуть эту контору. Мне казалось, что Элен ничего не узнает. Ну и славы захотелось. Признания на «сцене»... Я позвала двух знакомых хакеров, рассчитывая, что они станут свидетелями моего триумфа. Мы воспользовались паролем, выведанным мною у Элен, и всё прошло, как по маслу... К сожалению, мои коллеги не ограничились только деньгами. Они решили устроить небольшой сбой, который бы заморозил поиски по меньшей мере на несколько дней. Когда Элен узнала о сбое, то поняла, что использована информация, о которой через неё знала только я. Мы встретились, и я обо всём ей рассказала. Она не просто обиделась – она разорвала со мной все отношения, хотя и не заявила, куда следует. Теперь она работает в киберполиции. Вот так можно потерять человека, который был тебе близок многие годы. Это так же просто, как разбить стакан.
Я смотрел на Литу, и мне опять на ум приходила мысль о множестве выборов, встающих перед человеком. Жизнь – словно вода в горсти. Ты умираешь от жажды и должен её выпить или перелить куда‑нибудь, иначе она лишь вытечет сквозь пальцы, но как знать, не яд ли это? Выпить или пусть вытекает сквозь пальцы?
– Таков наш удел. Мы постоянно вынуждены делать выбор, и не всегда удаётся поступать правильно, – говорю я Лите. – Один мой друг никогда не мучается по поводу совершённого им. Что бы ни случилось, прошлого не изменить, а потому не стоит убиваться, полагает он и живёт спокойно, не растрачивая жизнь на самокопания.
– Я так не могу. К сожалению... Или к счастью... – отвечает Лита. – Я всегда была склонна к самоедству...
Да, она приятная собеседница. Мне даже всё равно, что она говорит, – мне интересно следить за её мимикой, жестами, движениями... Это редкий дар, присущий немногим людям...
Отужинав, я отправляюсь домой. Пора уже. Денёк выдался непростой.
Дома загружаю программу, стремясь как можно скорее выплеснуть все накопившиеся за день образы, превратить их в картины. Я прежде всего дизайнер. Даже в момент своей смерти, наверно, буду удивляться, как мягко разливается свет по летящей пуле.
Перед тем как лечь спать, выставляю таймер ноута на утро – он начнёт играть какую‑нибудь мелодию по нарастающей громкости.
Сначала я назначил время пробуждения на 9 часов, но потом передумал и поставил на 8:30, лишая себя целых 30 минут сна.

* * *

Утром продолжил работу над набросками, сделанными накануне. Убрал неровности, на которые вчера не хотелось тратить время, подправил пару рисунков, посмотрев их свежим взглядом.
Шея всё ещё беспокоила той ноющей болью, которую из всех разновидностей боли я больше всего не люблю.
Покончив с творческой работой, приступил к просмотру баз данных, составленных Некросом. Скучное занятие. Но я привык перерывать тонны документации и материалов.
Начнём с систематизации данных в специальной таблице. Это дисциплинирует мою мысль.
Имена... Места... Факты... Закономерности...
Просидел так полдня, а после обеда позвонил в фирму, занимающуюся ремонтом автомобилей, и потом внимательно наблюдал, как вставляют новые стёкла и выправляют вмятины на моём «Гарвее».
Далее я рассчитывал продолжить составление таблицы, но позвонила Лита.
– Анри, мне нужна твоя помощь.
Вскоре я, сам не понимая, зачем мне это надо, слонялся в ожидании Литы рядом с ярко‑зелёным киоском на пересечении проспекта D‑4 и улицы С‑12.
Идиотская блажь обозначать улицы, дороги и проспекты буквенно‑цифровым кодом!..
Лита появляется из толпы внезапно.
Только что я был один, а вокруг пробегали манекены в одинаково тёмных одеждах, и вдруг – она.
– Пойдём.
Ничего не остаётся, кроме как следовать за ней.
Мы молча идём по улице, запруженной народом. Вокруг снуют люди в шляпах, плащах, с зонтами в руках или подмышкой. Кто‑то тащит ещё и свёрток, кто‑то – кожаный дипломат. Чуть поодаль человек в короткой куртке и с гладко выбритой головой оживлённо спорит с узкоглазым уличным продавцом.
– Ты скажешь, зачем нужна моя помощь?
– Не здесь, – отвечает Лита, ловко уклоняясь от случайного прохожего. – Когда придём на место, я всё объясню.
– Почему ты не попросила помочь кого‑нибудь другого?
Она резко останавливается:
– Если не хочешь – иди, справлюсь без тебя!
– Нет‑нет, что ты. Просто я – новенький в городе, а они – твои друзья.
Мы идём дальше. Сворачиваем за угол. Впереди сияют огни известного развлекательного центра.
– Понимаешь, от Мота или Штейнера мне помощи не получить. Эрика и Старка не хочу просить, а Неро никуда не пойдёт от своей девушки.
– Понятно.
– Надо зайти ещё за одним парнем. Он тоже может помочь.
Мы проходим до конца улицы и пересекаем огромный мост, под которым расположена широченная 12‑рядная дорога.
Утомляет этот принцип многоуровневого строительства! Нигде и никогда нельзя сказать с уверенностью, стоишь ли ты на земле, над ней или в глубоком подземелье. Тросы, по которым ползут над нашими головами фуникулёры, провода, транспаранты – это всё части огромной сети, улавливающей в себя полисных букашек.
Дальше мы следуем по улице, на которой полно мелких магазинчиков.
Не каких‑то обычных, а маленьких изысканных бутиков, в которых один кожаный пояс стоит примерно с мой гонорар у Котов. В окнах – манекены, одетые в самые шикарные веши.
На одной из витрин надпись: «Магазин закрывается, скидки 80%!» Маленький аккуратный магазин, ярко освещённый и какой‑то тёплый, уютный... Но внутри нет ни одного покупателя. Посреди зала стоит темноволосая девушка‑продавщица и смотрит на прохожих через витрину. Я случайно ловлю её взгляд...
Человек с серым дипломатом, догоняющий лист бумаги, унесённый внезапным порывом ветра...
Прямо посреди тротуара – оборванец с вывеской‑рекламой, зазывающей в новый ресторан. Никогда не подумал бы, что у ресторана могут быть управляющие, нанимающие подобных типов...
Дождя нет. Звуки полиса словно обрели силу. Нас обволакивает целое звуковое облако: шум толпы... высокие ноты разговора двух подруг... усталый голос продавца, рассказывающего о преимуществах данного костюма... рёв мотоциклов и машин, трогающихся от перекрёстка... шорох газеты, которую разворачивает человек, ждущий автобуса.
Люблю города. Обожаю ходить по ним, чувствуя себя частичкой населения, незаметным человеком... Во мне мало развито чувство элитарности, присущее всем кланерам... Я... это покажется странным, но я люблю людей. Там, где Митер может устроить стрельбу, где Антей в гневе скажет несколько слов, я лишь улыбнусь.
Они такие забавные – эти люди.
Я не хожу с плеером, но в моменты восторга так и хочется добавить к естественной музыке города дополнительный саундтрек – какую‑нибудь необычную мелодию старого доброго Альфреда из нашего ваулта... Наложить на прозрачный перелив клавиш тяжёлые ноты контрабаса...
Листы бумаги неведомо откуда и неизвестно куда несёт ветер над головами прохожих...
Рабочие вставляют новое стекло в витрину...
Стекольное дело, наверно, ужасно прибыльное – повсеместно бьётся потрясающее количество стекла в единицу времени!..
Хочу забыть обо всём – о поисках Инфа, об исчезающих кланерах, о человеке в обгоревшей одежде, предвещающем мою смерть... Хочу зайти наугад в одну из маленьких кофеен, заказать чашечку кофе, сесть на высокий хромированный стул и созерцать в окно горящие неоновые иероглифы на стене противоположного дома...
Бумажный змей, оборвавший привязь и играющий на ветру хвостом из разноцветных обрывков в победном полёте...
Внезапно Лита останавливается.
Улица впереди перегорожена жёлтыми лентами полиции. Стоят почему‑то безголосые машины. В белый медицинский фургон кого‑то уносят на носилках суровые молчаливые доктора. Синие и красные огни бегают по лицам людей... Как холодно!..
– Отдел по борьбе с хакерами, – шепчет Лита.
Пальцы девушки начинают нервно дёргаться, я ловлю её руку. Она холоднее льда.
Лита смотрит вперёд, лицо похоже на маску, какие продаются в окрестных районах темнокожими нагловатыми продавцами с длинными кучерявыми волосами, заплетёнными в десятки косичек.
Полиция составляет протокол. Видны обугленная почерневшая стена и выбоина в асфальте. Много крови. Тело на тротуаре – парень в поношенной куртке лицом вниз. Из‑под него к водозаборникам тянутся быстро подсыхающие красные струйки.
Люди на улице закидывают головы и смотрят вверх. Этаже на 30‑м включены все огни, оттуда выглядывает полицейский.
В толпе выделяется женщина в светлом красивом платье, она держит на руках дочку – очаровательное создание лет трёх. Женщина поднимает девочку повыше, чтобы она видела мёртвого парня. «Смотри, Люси, хорошие дяди полицейские нас защищают, они всех могут победить!» – говорит мама. Дочка смеётся и тычет пухленьким пальчиком в копа с плазмаганом на ремне и в красивой броне из какого‑то бежевого блестящего пластика.
Один из полицейских присел на капот машины, снял шлем и проверяет свою штурмовую винтовку.
Среди полицейских в шлемах и броне я вижу знакомую фигуру кланера, когда‑то Паука, теперь Виртуала. Он холит с важным видом в мундире, поправляет стильный галстук затянутой в чёрную перчатку рукой, в общем, неплохо устроился.
– Что здесь произошло? – спрашиваю я у одного из стоящих.
Низкорослый усатый мужчина осмотрел меня с головы до ног, потом поведал, что полиция брала трёх хакеров, парней 16‑20 лет, взломавших на прошлой неделе Tyrel's Bank, но почему‑то оттуда ничего не взявших. Одного хакера расстреляли в квартире, второй и третий успели выбежать, убив по дороге двух полицейских. На улице их уже ждали. Одного сразил снайпер – его труп лежит на тротуаре, второй – долго отстреливался, пока его не зажали в подворотне. Тогда парень вышел с поднятыми руками, выбросив оружие. Но когда собрались его обыскать, сработала спрятанная под одеждой взрывчатка. Двух полицейских и самого парня разорвало на части, женшину‑полицейскую здорово изуродовало.
– Watta dumbling griffer, he's jus craz litl mot'facker, hot kil ol da griffing hackers! Watta U sink? (Ну что за долбаный негодяй, он просто долбаный долбёжник, чтоб их всех поубивали, этих долбаных хакеров! Ты как думаешь?) – вопросом закончил свой рассказ этот добропорядочный гражданин.
Я даже не нашёл сначала приличных слов для ответа. Однако, совладав с собой, сказал ему вежливо, что это просто трижды долбаный полис, раз в нём установлена смертная казнь и расстрел на месте за простейший взлом.
Гражданин остался стоять, выпучив глаза и хлопая ртом, как рыба, а мы с Литой свернули в переулок и обошли затор.
– Я бы хотела послать пулю в лоб каждому копу, каждому человеку, стоявшему в той толпе и глядевшему с радостью на мёртвого хакера... Я бы хотела разнести каждую машину... Я хотела бы быть там и помочь погибшим ребятам, – говорит Лита.
– Да ты хоть стрелять‑то умеешь?.. Говоришь как ребёнок!
– Смотри!
Лита достаёт из внутреннего кармана пистолет и целится в дальнюю лампу.
– Ты даже держать не умеешь оружие! – Я еле успеваю отобрать у неё пистолет до выстрела. – Пожалуй, надо поучить тебя немного.
Мы заходим в безлюдный переулок, и я читаю короткую лекцию, сопровождая её наглядной демонстрацией:
– Ты держишь пистолет очень глубоко в ладони. При этом – смотри! – задняя часть рукоятки располагается вплотную к бугру большого пальца. В результате при прицеливании пистолет оказывается расположенным в кисти руки под углом к лучезапястной кости. При такой хватке, первое – трудно наводить оружие на цель и удерживать его; второе – сложнее нажимать на спуск; третье – сила отдачи воспринимается не всей рукой, а только большим пальцем. Пистолет поэтому будет сильно отбрасывать при стрельбе, что затруднит повторное наведение на цель. А при стрельбе очень важна скорость прицельной стрельбы – огневой контакт до выхода из строя одного из противников в среднем длится 2,8 секунды. Обе стороны в среднем успевают выстрелить по 2,8 патрона. В 75% случаев огневого противоборства расстояние не превышает 6,4 метра. Поэтому совсем необязательно без промаха бить на дальние дистанции. Надо просто отработать приёмы стрельбы до автоматизма, иметь крепкие нервы и быть всегда настороже.
Лита понимающе кивает. Я продолжаю:
– Сначала нужно сформировать правильное положение кисти. Бери пистолет, – я вкладываю рукоять в её изящную руку, – четыре пальца вместе, большой – отведи в сторону и держи параллельно другим... Теперь сжимай их. Большой – фиксирует рукоятку в ладони, указательный – на спусковом крючке... Эту хватку ты должна отработать до автоматизма. После долгих тренировок придут лёгкость и уверенность.
Лита попыталась взять пистолет правильно.
– Вот так? – спрашивает она.
В голове мелькает мысль, что зря я всё‑таки учу воплощение красоты нести смерть, но её перебивает другая: в нашем мире – либо ты, либо тебя... Поэтому каждый должен быть вооружён.
– Тебе надо постоянно контролировать, чтобы ствол пистолета находился на одной линии с рукой... Большой палец выпрями и направь вдоль ствола. Если будешь держать его, как прежде, согнутым, ухудшится охват, а из‑за напряжения большого пальца усилится дрожание оружия. Так... Плотнее обхватывай рукоятку! Пусть средний палец верхним краем упрётся в скобу спускового крючка. Тогда, во‑первых, вес оружия лучше распределится по кисти, во‑вторых, скоба станет ограничителем для пальцев... Спуск курка научись производить сгибанием только первого сустава указательного пальца. Иначе, когда ты преодолеешь усилие хода, палец провалится и пуля пролетит мимо.
– Так?
– Не совсем. Ногтевая и вторая фаланги указательного пальца не должны касаться боковой поверхности пистолета... Да, теперь лучше... Поднимай пистолет и целься, не стреляя.
– Действительно стало легче, и ствол меньше водит.
– То, что я тебе говорю – базовые элементы, которым учат везде. Усилие хвата потом закрепит твоя мышечная память. Но первое время тщательно проверяй положение оружия. Проще всего делать это так: изготовься, прицелься, усиливай и ослабляй сжатие рукоятки. Если ты держишь пистолет правильно, ничто не должно отражаться на положении мушки в прорези прицела.
Я встаю сзади и направляю её руку на цель.
– Теперь научимся правильно стоять. Ноги на ширину плеч, стопы слегка разверни! По окружности отставь назад правую ногу. Она будет упором для гашения отдачи... Корпус правым плечом поверни несколько назад... Немного наклонись вперед... Подбородок должен быть чуть впереди коленей...
Я отхожу и смотрю на Литу со стороны. В её позе чувствуется ещё некоторая напряжённость, но в целом вполне сносно для новичка.
Случайный прохожий, забредший в переулок, в страхе убегает, завидев Литу, целящуюся из пистолета.
– В такой стойке колебания ствола значительно уменьшатся, быстрее сможешь восстанавливать наводку, а отдача будет поглощаться всем телом. Перенос огня на другую цель осуществляй поворотом корпуса за счёт мышц спины...
Это не мои слова. Так говорил наш инструктор, Вильгельм Альцварт – человек со старомодными манерами и цепкими глазами. Я лишь передаю его знания некоторым новичкам.
– А мне говорили, что правую ногу назад отставлять не надо, – замечает Лита.
– Если её не отставлять, хуже гасится отдача, усиливается напряжение мышц, а отсюда – дрожание всего корпуса... Это стойка для стрельбы на меткость при дальних расстояниях, а в уличных перестрелках нужна скорость прицеливания. Кстати, на ближних дистанциях, когда держишь пистолет двумя руками, их можно не распрямлять до конца, но если цель дальше 15 метров, то лучше держать руки прямыми.
– Чёрт, откуда ты всё это знаешь? Тоже работал в полиции, как Штейнер?
– Просто я ходил одно время на курсы стрельбы.
– А, понятно.
Конечно, Лита не достигнет моего уровня. Я ведь в своё время упорно работал по особой методике. В частности, отлично натренировал свою навигационную систему: завязывал себе глаза и шёл вслепую на источник звука, всё усложняя обстановку. Опасность падения или удара удивительным образом мобилизует большинство ресурсов организма! Дойти до источника звука... Вернуться на исходную позицию... Повторить то же самое с движущимся звуком... И так – много раз, до автоматизма...
Можно научиться делать безупречно 90% всех дел – нужна только упорная тренировка по рациональной системе. Оставшиеся 10% требуют ещё и чего‑то неуловимого, необъяснимого, интуитивного...
Кажется, основное Лита затвердила. Вон как держится – прямо настоящий снайпер... Однако мы ведь не в тир собирались...
Через пять минут ходьбы она вводит меня в какие‑то подвалы. Там очень жарко, пахнет благовониями.
Появляются странные бритоголовые люди в рясах шафранового цвета.
– Это ещё кто? – с удивлением интересуюсь я.
– Это последователи Безначального. Они попросили меня о помощи.
– Какого ещё Безначального? Секта? Во что они верят?
– В великого бога Одо, Отца Машин, который наделяет каждую вещь частичкой жизни. Они с величайшим почтением относятся ко всякой технике – это их культ. Уважают и хакеров. Они считают нас пророками Одо.
Усмехаюсь: мало ли безумцев в наши дни?..
А вот и главное помещение. Тут действительно курятся благовония, лёгкий дымок витает в воздухе. Люди в шафрановых халатах усаживают нас за стол, уставленный компьютерами. В углу я замечаю Ивара.
– Вот как? И ты здесь?
Ивар пожимает плечами:
– Просто хочу понять других людей. Мне забавны эти сектанты...
Лита ловко распутывает провода, подключает компьютеры к энергосети.
– Несколько братьев были захвачены полицией два дня назад. Нам надо зайти в сервер полицейского управления, чтобы выведать, где их держат, какие обвинения предъявляют, – говорит она, ставя клавиатуру по привычке себе на колени.
Киваю. Значит, опять придётся взламывать... С другой стороны, смешно ожидать от хакеров, чтобы они, к примеру, целыми днями просто играли с роботами...
Взлом прошёл на удивление легко. Сама атака длилась не более трёх минут, и вскоре мы получили доступ к базе данных.
– Всё, – сказал я, откидываясь на спинку кресла, ходящего ходуном под моим весом.
И вдруг начинаю понимать, что собравшиеся смотрят на меня как‑то странно, включая Литу. Лишь Ивар улыбается, сидя под слуховым окошком подвала.
– В чём дело?
Никто не отвечает. Ребята в смешных шафрановых рясах один за другим опускаются передо мной на колени, бубня какую‑то мантру.
Лита, широко открыв глаза, не в силах вымолвить ни слова.
– Ивар, что происходит?
Он отвечает своим бархатистым баритоном, широко улыбаясь:
– Просто когда вы начали атаку, ты вдруг перестал стучать пальцами по клавиатуре. Твои глаза остекленели, ты как будто застыл и не реагировал на наши слова... Мы хотели вынуть тебя из‑за стола, но заметили, что команды продолжают идти в компьютер, причём во много раз быстрее, чем раньше. Транс продолжался, пока ты не сказал: «Всё!» Сектанты теперь считают, что ты – аватар: воплощение великого Одо! Поэтому можешь общаться с компьютерами силой мысли... Ну как, и сейчас не веришь, что в человеке скрыты внутренние силы, которых не объяснить науке?
– О, чёрт!
Конечно, я забылся, погрузившись в привычную стихию, и чисто рефлективно активировал имплантант!.. Ещё бы они на меня так не смотрели. Это зрелище может заставить излишне слабонервных полезть в карман за таблеткой чего‑нибудь успокоительного!..

* * *

Я вернулся домой, крайне на себя раздосадованный – допустить такой промах!.. Если среди присутствовавших был хоть один кланер, меня раскусили... Всем им прекрасно известно о способности Нейромантов взаимодействовать с компьютерами посредством имплантированного в мозг чипа.
Ну да ладно, сделанного не вернёшь... Я вообще‑то не слишком склонен переживать о своих промахах. Самокритика ещё никого ни до чего хорошего не доводила...
По пути заглянул в соседний магазинчик – купил целый пакет различных пирожных и три литра молока.
Теперь надо как можно скорее найти Инфа и покончить с этим...
...Через стены я слышал орган.
Его поддерживал мощный хор мужских голосов – инквизиторы на общем молебне пели литанию от Тьмы. Благодарение за пережитую ночь. И одновременно – очищение от следов Зла, которое было так близко... 
Брат Роберто оказался полноватым и невысоким – ну, копия моего реального физического носителя. А я в виртуальном мире – длинный, хулой человек с неулыбчивым липом. Волосы острижены довольно коротко: не терплю ни малейших неудобств в бою. 
Брат Роберто был также болтуном, что меня вполне устроило. Он не успокоился, пока не рассказал мне обо всём примечательном, что произошло у них за последние полгода. 
Время в виртуальном мире течёт иначе, чем в реальности: обычный час равен двенадцати виртуальным. Но погружённое в киберпространство сознание этой скорости не замечает. 
Мне безразлично, что происходило здесь, в Альбрехте. Мне нужен кто‑то, умеющий оживлять трупы... 
– А на чём вы специализировались, брат Манфред? – спросил меня брат Роберто. 
– На ведьмах. 
– Разве простых охотников на ведьм недостаточно? 
– Я искал ведьм внутри городских стен. Среди ремесленников... Среди военных... Среди высшего света... 
– Действительно? – изумился брат Роберто. – Поиски ведьм среди высшего света?.. Да, дворяне чаще остальных склонны к нечестивому колдовству... Наверно, вам пришлось нелегко? 
– Несомненно, – на моих губах появилась самодовольная улыбка, обычная для служителей церкви. 
– Ваши поиски были успешны? – не отставал брат Роберто. 
– Будучи послушником, я следовал за братом Феоктистом. Оказывал ему помощь по мере своих скромных сил в поимке Хортсваальской Колдуньи и Пляшущих Красавиц в Олдмонде... А когда стал работать один, мне выпала честь расследовать дело о ереси октетов. 
Брат Роберто уважительно покачал головой: 
– У вас хороший опыт... Вы носите целый арсенал оружия, видимо, неплохо им владеете? 
Арсенал – это громко сказано. Я ношу лишь тяжёлую боевую рапиру с широкой чашкой, 15‑люймовый кинжал с «лепестками» да пару новомодных пистолетов – на манер тех, которыми вооружены лёгкие пистольеры элитного конного отряда Радении. В нём служат две сотни дворянских отпрысков, затянутых в чёрный шёлк и бархат. Своими пистолетами они наносят немалый урон врагу, внезапно появляясь и исчезая... Многие недолюбливают это оружие, а мне оно нравится. 
Изобретение пистолета с кремневым колесцовым замком дало коннице возможность пользоваться огнестрельным оружием – с тяжёлым мушкетом неудобно управляться верхом на коне. 
В бою сначала стреляет первая шеренга пистольеров, потом она отъезжает, освобождая место второй шеренге – перезаряжает пистолеты и вновь атакует после третьей шеренги. Тяжёлая конница, конечно, пистольеров сомнёт – если догонит. Да и проредят ряды рыцарей пистольеры основательно... Кого‑то пугает быстрое развитие вооружения. У меня же оно вызывает лишь любопытство... 
– Для блага святого дела можно принять вид и разбитного дворянского повесы. Лишь бы расследование не заглохло! 
– Ну, если так... Тогда вам будет особенно приятно узнать, что мы отправляемся к леди Амалии эн‑Горнедье. Очень родовита, красавица, жемчужина графских балов. Её подруга, леди Генриетта эн‑Тронье, уличена два дня назад в ереси, колдовстве и призывании демонов. Мы должны допросить леди Амалию. У меня есть сомнения насчёт её невиновности. 
– Как скажете, брат Роберто, как скажете... 
Хмурые улицы Альбрехта... Тучи в небесах– словно серое гигантское лицо – с уродливыми губами, обвислыми щеками и маленькими впавшими глазками... Хорошо хоть дождя нет... 
Невесёлый город... Лица людей угрюмые, неулыбчивые... Серость. Здесь властвует серость... 
Единственное живое – это запах свежего хлеба поутру... 
Крысы... Они здесь, таятся в тёмных углах, сверкая голодными глазами... Серое воинство... Как же их много... 
Даже не знаю, кого больше: монахов в серых рясах или серых крыс?.. 
Инквизиторы носят чёрное с красным. Толпа расступается перед нами... Но кто знает, что говорят в спину?.. 
Шикарная карета с лазурным гербом проехала по мостовой. Из окна виднелась белая женская ручка, державшая батистовый платочек с искусно вышитым вензелем. 
Рядом с каретой скакал дворянин при шпаге и в чёрном бархатном плаще. Иногда он почтительно склонялся к окну и выслушивал летевшие оттуда слова, время от времени постукивая хлыстиком по голенищу высокого сапога. 
Мы остановились напротив резной ограды шикарного особняка. Завидев нас, садовник бросился открывать калитку. 
– Леди Амалия дома? – спросил брат Роберто. 
– Да, святой брат. 
– Отлично! – Брат Роберто решительно направился к дверям. 
...Леди Амалия оказалась жгучей брюнеткой, высокой и грациозной. Она сверху вниз смотрела на пухлого брата Роберто. Инквизитор неодобрительно поморщился: платье, сшитое по последней моде, слишком открывало плечи и грудь... Леди Амалия поняла гримасу и накинула алый шарф. 
– Вам известно, зачем мы здесь? – сразу перешёл к делу брат Роберто. 
Леди Амалия кивнула... Настоящая светская лама, она поразительно хорошо скрывала свои чувства: 
– Да, конечно... Присаживайтесь, пожалуйста. 
Она и сама медленно опустилась в богато украшенное золотым шитьём кресло, прошелестев платьем и заставив шелохнуться воздух, напитанный запахом её духов. Фиалка, корень барвихи, какие‑то масла, если я правильно разобрал... 
Не одобряю. Мне никогда не нравилась фиалка – предпочитаю жасмин... 
Я остался стоять, осматривая комнату. Брат Роберто с облегчением плюхнулся в ближайшее к леди Амалии кресло: 
– Думаю, не стоит напоминать, чем грозит ложь инквизитору... Итак, леди Амалия, вы знаете леди Генриетту с самого детства ? 
Она изящно наклонила головку: 
– С семи лет, если вам угодно. 
Брат Роберто пошевелил мокрыми губами: 
– Когда вы узнали, что она виновна в ереси и колдовстве? 
Леди Амалия пожала плечами: 
– Как все – когда её арестовали... 
Я сделал несколько шагов по комнате, чтобы лучше рассмотреть стоявшие на мраморной полке над камином золотые часы. Отличная работа, филигранное исполнение: движущиеся фигурки, мелодичный звон... Весьма изысканно. .. 
–...За леди Генриеттой вы не замечали ничего такого? 
– Чего – такого? 
– Чего‑нибудь странного или особенного? Не совсем обычных друзей или знакомых?.. Возможно, появились какие‑то странные привычки, слова?.. 
Если бы мы были сейчас в реальности, я бы легко определил, лжёт она или нет. А здесь остаётся лишь следить за нею. 
– Нет... Я даже подумать не могла, что Генриетта... Ах, это до сих пор не укладывается в моей голове!.. 
Очень грамотный вздох. По всем правилам искусства. Вполне естественно... 
– ...Как вы думаете, ради чего могла леди Генриетта решиться на колдовство? Кто‑то колдует ради денег, кто‑то ради любви – ну, вы ведь не хуже меня знаете! – Брат Роберто вопросительно смотрел на леди Амалию. 
...Я прошёл на другую половину комнаты, чтобы насладиться висевшей там картиной. Великолепно! На холсте была изображена классическая сцена из Священного Писания – Спаситель, стоящий перед царём Минхом, приказывающим распять его ножами на брёвнах, положенных буквой "Т"... Работа выполнена настоящим мастером. Отлично прописаны грустное, всепрощающее лицо Спасителя и яростное, блестящее от пота, как у раба в каменоломнях, лицо Минха – на фоне восковых лиц остальных людей. 
–...Даже не могу себе представить, чтобы Генриетта... Она была богата, любима, счастлива... 
– Подумайте хорошенько, леди Амалия, – настаивал брат Роберто. – Ведь должно быть что‑то?.. Чего ей не хватало? Острых ощущений? Власти? 
– Я не знаю!.. А достаточно ли сильны доказательства против неё, брат Роберто? Не могу поверить, чтобы Генриетта – этот ангел, образец доброты и святости – так низко пала! 
– Вы не доверяете Святой Инквизиции? – угрожающе спросил брат Роберто. 
– Нет, что вы... 
– Кто автор этой картины, леди Амалия? – Я внезапно повернулся к ней. 
– Михаил из Крольма. 
– Неужто подлинник? 
– Конечно, – горделиво подняла голову леди Амалия. 
– Благодарю вас. 
Брат Роберто продолжал задавать вопросы, а я уже знал ответ: она виновна не меньше своей подруги. Скорее всего леди Генриетта была вообще невиновна, для Инквизиции она была лишь поводом, чтобы вплотную заняться леди Амалией. 
Дело в том, что Михаил из Крольма продавал как подлинники, так и копии, которые не отличались ничем, лишь стоимостью – примерно на порядок. Поэтому обычно простаки довольствовались копиями. Однако ходили разговоры, что подлинники обладают некими магическими свойствами... Михаил продавал подлинники только некоторым счастливчикам и всегда с условием: картины никому не будут перепродаваться, а ему позволяется иногда навещать картины на новом месте. 
Заметил я и чёрные камни, щедро рассыпанные рядом с каминными часами – абсолютно такие же использовали еретики в Ладене. Их откалывали от знаменитой Проклятой Скалы, одиноко высящейся в болотистых топях Норгемра. Под нею, по легенде, был похоронен некогда могущественный лич Валаэдра, покончивший с собой. Его магию и впитала Скала. 
Да и имя леди Амалии довольно часто встречалось в архивах инквизиции – мельком, осторожно, но всё же чересчур часто, чтобы это было случайным. 
А самое главное – я учуял проведённый прошедшей ночью в этой комнате магический обряд. Давно, когда я еще следовал за братом Феоктистом, меня ударил молнией один колдун. Я выжил. Метался месяц в постели, весь обложенный компрессами и молитвами – но выжил. (Не без некоторой подправки файлов здоровья, конечно!) Напоминание о молнии – сеть багровых шрамов, покрывающая мои спину и грудь. Она теплеет, когда рядом витают частицы магии... 
Инквизиция терпелива. Она, как хищник, следит за жертвой, а потом убивает одним уларом... 
– Благодарю вас за искренность, леди Амалия, – сказал брат Роберто, вставая. 
– Я всегда была верной дочерью Церкви, – ответила она, склоняясь для благословения. 
– Мы знаем, – ответил брат Роберто, крестя её головку толстыми пальцами. – Мы знаем... 
...Вечером мы сидели вместе с Корвином‑Флейтистом в одной из таверн старого Альбрехта. Солнце – редкий гость в этих краях – всё же прорвалось сквозь тучи и грело нас через оконные стёкла. На столе дымилась мясная похлёбка, сладко пахла краюшка хлеба. 
Всё, казалось бы, замечательно... Но это не так! 
Солнце – прощальный луч жизни. Когда оно закатится – настанет время Зла!.. 
Краюшка хлеба стоит дороже десяти похлёбок! 
В этом виноваты крысы. Они съедают запасы зерна, загрызают детей в колыбелях, они превратили жизнь города в сущий ад! От них не спасают ни капканы, ни коты, ни молитвы... 
– Подумать только! Целых три флорина за краюху!.. На Равнинах она стоит три медяка, – усмехнулся Корвин, а я подумал, что его усмешка мне кого‑то напоминает... – Здесь какая‑то странная публика. Они за весь день кинули в мою шляпу лишь горсть мелкой монеты... 
Корвин, как обычно, попытался играть на площади, но горожане в трудные дни не расположены к музыке... 
Музыкант проводил глазами хозяина, прошествовавшего из конца в конец таверны с неторопливостью, присущей галерам Внутреннего моря. 
– А ты, я вижу, везде побывал? 
– Да, – ответил Корвин. – Брожу, ищу материал для песен. 
– Откуда же ты родом? 
– Из Альдег... из Арлена. 
Арлен... Когда‑то эта страна была оплотом рыцарства. Двенадцать примархов возглавляли самых лучших воинов, что когда‑либо ступали по земле. Они верили в Слепого Стража – бога, которому не нужны были глаза, чтобы видеть всех насквозь... 
– У вас еще сохранились старые храмы? 
– Что? А, ты об этом... Они почти все разрушены, а на их месте построены церкви Спасителя. Разве что вне городов еще зарастают травою руины. 
– А люди помнят Стража? 
Корвин засмеялся: 
– Так я и скажу инквизитору, что у нас развиты языческие культы! 
– Не бойся... Я спросил лишь потому, что мне интересна история падения Арлена. Он ведь последним покорился Святому Престолу. 
Я искренен – история этого вымышленного мира, мрачная и пугающая, заворожила меня. Потому что он тоже готовится к Армагеддону... 
– У меня есть мелодия, посвящённая той битве... – ответил Корвин, доставая из футляра чёрную флейту. 
Он заиграл негромко, несмело... Мелодия постепенно заполнила таверну поднялась к потолку и оттуда обрушилась на меня безумной мощью... 
Я словно сам стоял 31 августа 1213 гола на широком поле близ Дусдорна. Последний день лета... Впереди расступились ряды лёгкой энедской пехоты, пропуская тяжёлую конницу. Вокруг меня лишь плотнее сдвинулись воины, готовясь встретить улар... Тонкая, дребезжащая нота – внезапно грянули боевые рожки, взвились вверх разноцветные стяги... Протяжная, скользящая мелодия – небо темнеет от тучи стрел, выпушенных по приближающейся " свинье". В ответ бьют арбалеты эгерских латников. Ещё некоторое время я слежу за ужасающе‑красивой конной атакой. А потом пехота подняла вверх частокол копий, конница сшиблась с ней, с боков подоспели ландскнехты, срубая древки длинными двуручными в рост человека мечами... Торжественные, сильные звуки – инквизиторы, стоящие среди вражеской армии, начинают петь Гимн Света, добавляя сил всем слушающим его единоверцам... Дальше мелодия кружится вихрем, молнией выхватывая отдельные эпизоды: падающего знаменосца... блестящие щиты селинорской панцирной пехоты, вооружённой короткими широкими мечами... облако дыма, скрывающее конных пистольеров после их залпа... далёкий гул пушек... мастерски проведённый удар паладинов во фланг арбалетчиков... Потом были кровь, грязь, дым, трава, темнота... Последний день лета... 
Корвин замолчал, отнимая от запёкшихся губ флейту. 
Теперь я понял, почему на неё надеты стальные колечки: дерево трескается от такой игры!.. 
– Очень хорошо, флейтист... Я словно сам стоял на том поле... Где ты научился так играть? 
– В своём родном городе. 
– Как он называется? 
Корвин замялся на мгновение. 
– Альдегран... 
Я поднял изумлённо бровь: 
– Никогда не слышал о таком. 
– Он... не очень большой... И те, кто там побывал, не рассказывают о нём... Там все умеют играть на чём‑нибудь. Или петь. 
Я кивнул – мало ли мелких городков на земле? Мне всё равно... Я ищу Инфа... 
...Откидываюсь на спинку стула и смотрю на гаснущий экран.
Найти Инфа...
На самом деле я не только ради этого хожу в виртуальный мир. Эскапизм – вот как это называется: бегство от реальности...
Мне всё равно... Не вижу в эскапизме ничего плохого...
Всё же виртуальность круче всего остального. И нет ничего плохого в том, что человек хочет уйти от реальности. Главное, чтобы реальность не захотела уйти от него, как гласит древняя мудрость...
Пора спать... В нашем мире ночью не ходят по улицам колдуны, ожившие мертвецы и призраки... Впрочем, у нас вечная ночь, а выйти на улицу ничуть не безопаснее, чем в Альбрехте. Мы были бы благодарны даже за серое сумрачное небо, какое бывает там...
У нас нельзя прожить день, чтобы не стать свидетелем – хорошо, если не участником – какого‑нибудь инцидента.
Человек, все люди вокруг тебя такие разные, но в них всех есть что‑то общее. Каждый – лишь равноценная часть гармонии.
Но двери остаются закрытыми на несколько замков, а под одеждой спрятан пистолет, готовый к бою.
Ты растрачиваешь свою краткую жизнь, ты делаешь её ещё короче ненужными спорами, вспышками гнева, ненавистью.
Ты переживаешь по пустякам, которые кажутся тебе значимыми событиями.
Ты боишься одиночества. Из‑за этого совершаешь множество поступков, о которых потом жалеешь.
В вас всех спрятана особенность, которой нет у Нейромантов: не представляю, как бы я мог жить обычной человеческой жизнью, зная, что проживу максимум 60 лет (а скорее лет 45, воздух ещё полон вредными веществами)? Чувствуя приближающуюся стену темноты? А люди могут. Они большую часть своей жизни не помнят о смерти и живут так, словно собираются жить вечно. Это наполняет моё сердце восхищением.
Ты, человек, проснёшься и встанешь однажды с постели, всем своим существом ощущая близость смерти. Ужас поселится в твоих глазах и перевернёт твою жизнь с головы до ног А ты так много ещё не сделал в жизни.
Полицейские никогда не рассказывают о случаях из своей работы, связанных с перестрелками. Восхищение смертью – это для подростков, которые мечтают иметь такой же большой пистолет и так же метко стрелять.
Просто они не знают, на что похоже поле боя после победы...
Ты придёшь однажды на работу и увидишь, что твои коллеги что‑то обсуждают. Как дела? Неужели? Какая жалость, ну да с кем не бывает.
Просто одну твою знакомую вчера ночью убили.
Люди не дышат воздухом вечности. Им надо спешить. Это мы, меняя тела, как одежду, получили иллюзию бессмертия – именно иллюзию, потому что, кроме физического старения, есть и старение психическое.
Большинству людей этого не заметить. Многие люди, прожив 40 лет, всё ещё обладают мировоззрением 15‑летнего подростка.
А мы? Мы несём в себе накопленный долгими годами жизненный опыт, мириады психологических решений и бесчисленное множество выбранных путей. С каждым прожитым годом ценность кланера увеличивается в арифметической прогрессии – так гласит неписаный закон Клана.
Иногда я сомневаюсь в нашей элитарности. Спрашиваю себя: действительно ли мы – следующая ступень развития? В людях есть что‑то неуловимое, мне не выразить это словами, но именно оно – неназываемое – и заставляет любить людей. Бывает, я чувствую ненависть, теряю голову от злости, но всякий раз эти волны отливают. Лишь когда они захлестнут меня полностью, я перестану смотреть на мир с улыбкой...
Сон пришёл незаметно...
...Мне снились звёздные дороги... Тысячи тонких, изогнутых дорожек в бескрайнем космосе... Я сначала думал, что дорожки висят во тьме, но нет... ведь космос – живой!.. 
Куда свернуть? Налево или направо?.. Скорее, скорее – нельзя стоять! Дорожка опасно прогибается пол ногами!.. Нельзя стоять, только вперёд! 
Но иногда страшнее идти, чем упасть в бездонный космос... 
Звёзды ужасно далеки от нас... Настолько далеки, что мне всё равно – существуют ли они на самом деле, или это картинка, нарисованная на недостижимом фоне умелым художником... 
На тех дорожках, до которых и не допрыгнуть, ходили люди. 
Многие оступались, исчезали во тьме. 
Я хотел крикнуть, но в космосе нет воздуха, а значит, нет и звука. 
«Ну куда же вы смотрите, люди! Не смотрите пол ноги, смотрите вперёд!» – неприятной плёнкой застывали на губах несказанные слова и болело, кровоточило сердце. 
Никто не слышит. Никто не видит. 
В одиночестве я продолжал идти – медленно, только чтобы не упасть. За моей спиной дорожка рассыпалась на осколки...

* * *

Я просыпаюсь и лежу, глядя в потолок. Страшно не хочется вставать.
А придётся.
Протягиваю руку к коммуникатору, который заливается тревожным звонком. Это Старк. Он очень взволнован.
– Ну, и зачем ты меня разбудил так рано? – бурчу я недовольно.
– Рано? В 13 часов ты ещё спишь?
Смотрю на часы – действительно 13 часов. Забыл вчера включить будильник...
Массирую затёкшие мышцы шеи. Она ещё побаливает.
– Я вчера очень устал... А в чём дело‑то? – спрашиваю, морщась.
– Ты должен быть теперь очень осторожен, потому что Чёрные тобой занялись серьёзно. Они поклялись, как мне передал Крис, содрать с тебя кожу за помощь Котам. С живого!
Смеюсь.
– Бред... Откуда они могут знать, что это был я? Всё чисто, никаких следов... Успокойся, старик, я халтурой не занимаюсь.
– Неро рассказал им про тебя! Я только что подслушал его разговор!
Резко сажусь.
– Неро? Какого чёрта?!
– Ну, знаешь, он на тебя злится с того дня, как ты его систему грохнул на виду у всей группы... Он ведь очень самолюбив.
К счастью, Неро не знает, где я живу, и потому дома я в безопасности.
– Спасибо за предупреждение, Старк.
– Нет проблем... Мне не нравится, что он так кидает всех... Я вообще подумываю перейти в группу к Дэвису, он давно меня приглашает.
– Пока, Старк.
– Пока, Анри...
Бросаю коммуникатор на столик, он сталкивает комочек вчерашнего пластыря, который падает на пол и исчезает где‑то в углу.
Вот и подтверждение тому, что я – хороший психолог и могу распознавать истинную сущность людей.
Проклятье... Этот Неро – тот ещё проходимец!.. Ладно, мне всё равно. Пусть ищут...
Достаю из сумки свой пистолет‑пулемёт и проверяю его. Это всегда отлично успокаивает нервы.
Сегодня мне некуда спешить...
Слишком много зубной пасты выдавил из тюбика – большая часть её не удержалась на зубной щётке и упала в раковину...
Пытаясь достать бритвой волосок на верхней губе, порезался. Давно со мной такого не случалось.
Завтракаю, вполуха слушая новости по радио.
«...конечно, приведёт к запланированным результатам. Однако нашим горожанам нечего бояться. Мы уже организовали специальную комиссию, непосредственно занимающуюся этим вопросом...»
Молоко слишком холодное. Ставлю его на электроплитку, а пока оно греется, делаю себе бутерброды и распаковываю укутанные в прозрачную плёнку пирожные.
«...таким образом, это серьёзно понижает шансы господина Эдвардса на предстоящих выборах директора компании...»
Такие новости безразличны всем живущим вне полиса. А здесь они кажутся людям настолько важными, что многие большую часть свободного времени проводят за просмотром или прослушиванием их. Это называется «держать руку на пульсе».
Жители полиса не сознают, что на самом деле они – всего лишь овцы, которых умело направляют куда‑то.
Новости, аналитические программы, ток‑шоу... Корм для тараканов!
Для тех тараканов, которых выращивают в головах людей средства массовой информации.
«...несомненно, является самым знаковым событием за последние десять лет. Мы все помним, что...»
Проклятье, я передержал молоко на плитке! К счастью, есть ещё одна пачка в холодильнике. Не люблю тёплое, тем более горячее, молоко – это мои родители в детстве внушали мне, что горячее молоко с маслом – самое лучшее лекарство от простуды.
«...в соответствии с информацией, любезно предоставленной нашему агентству Рональдом Даго, производственные мощности компании „Энтерлор“ постоянно...»
Бутерброды – не самая здоровая пища. Я прекрасно это знаю.
Для переваривания мяса требуются одни железы, для переваривания хлеба – другие. Вместе они работают плохо, с напряжением, быстро изнашиваясь. Но именно это напряжение и рождает чувство сытости.
Мне всё равно: смена физического носителя – не проблема...
Наконец, я позавтракал. Никаких важных дел в реальном мире пока нет. Поэтому включаю ноут и – на поиски Инфа...
...Весь день пришлось болтаться с братом Роберто. Глупый толстяк задавал людям бессмысленные вопросы, его извилины совсем отказывались шевелиться. Он упускал разгадку буквально из‑под носа.
Поприсутствовали мы и при допросе леди Генриетты. Она была красива – пока инквизиция не заполучила её в свои руки... Под каким‑то предлогом я вскоре покинул пыточную камеру – не вытерпел такого зрелища. Похоже, инквизиторами владеют самые гнусные комплексы. 
В принципе давно известно: все верующие – немного сумасшедшие. Они на всё способны. В современном мире, к счастью, нет церквей. Люли больше не верят в богов. Так лучше. Не надо насилия, убийств – просто детей следует с самого рождения воспитывать так, чтобы они смеялись над всякой мистической чепухой, не воспринимали всерьёз сказки о потустороннем мире, не вступали в секты. 
Тогда вскоре вырастет поколение, полностью утратившее рудимент религии. 
Те, кого сжигали на кострах, были бы счастливы знать о таком обществе. 
Те, кто сжигал их, не поверили бы, что возможно общество без религии. 
Всегда, в любое время и в любом месте, есть люли, готовые подбросить вязанку хвороста в костёр с еретиком. Просто иногда это принимает другие формы. Sancta simplicitas . Хотя, на мой взгляд, святого в этом мало . 
А брат Роберто остался смотреть на пытку Генриетты, на страдания невинной девушки. 
Я снова ужинал с Корвином. Он был возбуждён. 
– Что с тобой? – спросил я его. – Ты вертишься, будто на углях. 
– Договорился с бургомистром Альбрехта! Я спасаю город от крыс, а они дают мне столько золота, сколько смогу унести! 
Я рассмеялся: 
– Ты собрался извести всех крыс? 
– Увидишь! – ответил Корвин, хитро улыбаясь. 
Он открыл футляр и пробежался пальцами по флейте... 
Ближе к ночи я вернулся в келью и переоделся в одежду конного пистольера. Высокие сапоги с узким голенищем, широкий кожаный пояс, пара пистолетов, рапира... 
На перевязи закрепил также мешочки с пулями и порохом. Поверх накинул плащ инквизитора и надел широкополую шляпу. Мне предстояла опасная прогулка. 
Я медленно шёл по городу в ночной тишине. Часы на главной ратуше как раз пробили четверть первого. В глухом переулке я быстро снял плащ и шляпу, спрятав их в специально приготовленный мешок. Дальше двигался под видом подгулявшего дворянского сынка. 
Вокруг раскинулся город, храпя во сне, открыв рот чёрному потолку неба. Город иногда ворочался с боку на бок, посапывал. Он ведь совсем живой, старый город Альбрехт, в котором обитают не менее миллиона особей человеческого рола, примерно сто тысяч котов, двести тысяч собак, а также неисчислимое множество крыс, блох, мух и прочих тараканов. 
Все добропорядочные горожане сейчас спят рядом со своими пухлыми жёнами, задыхаясь спёртым воздухом комнат. Толстые бюргеры думают, что они в безопасности в своих домах. 
Но есть в городе и другие обитатели. Они таятся от ночных патрулей, они не показываются инквизиторам, но гостеприимно распахивают объятья всем остальным... 
Чёрная тень бесшумно отделилась от стены второго этажа и налетела на меня, огромным плащом заслонив блестевшую в лунном свете мостовую. Выработанные за годы инквизиторства рефлексы швырнули меня в сторону, и вампир потерял на миг равновесие, приземлившись на колено. Этого мне хватило, чтобы достать тяжёлую рапиру и дагу. Вампир оскалился, потом рванулся вперёд так быстро, что будь на моём месте обычный дворянин, валяться бы ему с разорванным горлом. 
Я же крутнулся волчком в сторону и достал вампира дагой. Далее всё было, как обычно: резкое движение рукой, разворот кругом, правую ногу отставить назад, секундная задержка и – молниеносный удар рапирой, аккуратно вонзившейся в лоб вампира над переносицей. 
Мокрый хруст костей, не прозвучавший крик, тело обмякает и падает на мостовую. 
Опираюсь рукой о стену, пережидая, пока спадет напряжение и успокоится сердце. 
Бой чаше всего бывает именно таким – быстрым и некрасивым. Блеск клинков и сверкающие доспехи – лишь в песнях менестрелей. На самом деле бой – это грязь и кровь. 
Вампир попался слабенький – мелкая сошка, не из высших... 
Я отёр оружие и спрятал его в ножны. 
Надо пройти ещё два квартала. 
Наконец, особняк леди Амалии. В окнах не увидеть света – они занавешены плотными шторами. А вот на калитке есть, оказывается, удобные для ног резные выступы. 
В главную дверь я входить не стал – решил зайти со стороны кухни: там всегда есть кто‑нибудь из прислуги. На мой осторожный стук дверь открыл здоровенный детина в белом фартуке, заляпанном кровью. 
– Мне необходимо срочно увидеть леди Амалию, – сказал я. – Неотложное дело. 
Детина задумчиво оглядел меня с головы до ног. «Прикидывает, вынесет такого с одного удара или с двух...» – подумалось мне. 
– А вы кто? – спросил наконец детина, давая мне возможность оценить его незаурядные умственные способности. 
Умственные способности человека, который залает такие вопросы и так говорит, явно не могут быть обычными, просто скудными – они обязаны быть исключительно, незаурядно ничтожными. 
– Это тебя не касается, – ответил я нагло. – Пошевеливайся, деревенщина, бистро, бистро! 
Детина молча повернулся и медленно повёл меня вглубь дома. 
Потом он вывел ко мне заспанного человека, в котором я узнал вчерашнего садовника. К счастью, своё лицо я предусмотрительно скрыл бархатной маской, какие в ходу среди высшего света. 
– Что вам угодно... э‑э, господин пистольер? 
– Как можно скорее переговорить с вашей госпожой! 
– Она спит! – попытался протестовать дворецкий‑садовник. 
– Может случиться несчастье... 
Выразительный жест, которым я сопроводил свои слова, давал дворецкому понять, что в первую очередь несчастье произойдёт с ним. 
Амалия приняла меня через десять минут. Суля по её липу, она неважно себя чувствовала. 
– Кто вы? – спросила она, нервно комкая в руке батистовый платочек. 
– Вы не знаете моего имени. Да оно и ни к чему. Я хочу предупредить, что вам следует немедленно бежать. Завтра утром инквизиция прилёт за вами. Ваша подруга Генриетта не выдержала пыток. Она назвала вас своей сообщницей! 
Приглушённый стон, закушенная губа... А в ней есть человеческие чувства, есть... 
– Откуда вам известно обо всём этом? – спросила Амалия. 
Я молча снял маску. 
Ахнув, Амалия отпрянула от меня. 
– Вы – инквизитор, и я не верю вам! 
– Я действительно служу в инквизиции, но всё же не на её стороне. Я пришёл, чтобы помочь вам, леди Амалия. Прошу вас, собирайтесь поскорее. 
Она замерла, размышляя и глядя мне в лицо пронизывающим тёмным взглядом. 
– Зачем вы хотите мне помочь? Вам нужны деньги? 
Я улыбнулся надменно и дерзко: 
– Мне достаточно того, что у меня есть. Я хочу вам помочь, потому что знаю, как инквизиция пытает схваченных ведьм. Ничего приятного в этом нет. Мною движет обычное человеческое желание помочь, хотя и весьма уникальное в наше время. 
– Вы так хорошо относитесь ко всякому, кого встречаете? Всех не спасти, дорогой незнакомец, всех вам не спасти... 
– Я делаю то, что в моих силах. Этого достаточно, чтобы спать спокойно. Я буду ждать вас у заднего входа. Поторопитесь!.. 
Через пятнадцать минут тоненькая фигурка, закутанная в плащ, выскользнула из двери. Леди Амалия выглядела ещё изящнее без шикарного платья. 
Когда мы быстрым шагом шли по переулку, оставляя позади шпиль городской ратуши, леди Амалия спросила: 
– Как можно выйти из города, если ворота закрыты? 
– Доверьтесь мне. 
Внезапно в ночной тишине раздалась мелодия, льющаяся откуда‑то от главной плошали. 
– Что это? – спросила Амалия. 
– Не обращайте внимания... К рассвету мы должны быть далеко, очень далеко... 
Я чувствовал её магическую ауру. Она притягивала меня, дурманила сознание... Да поможет мне оставаться бесстрастным вся моя выдержка ... 
Улицы молчали, они казались затаившимися. Мне чудились глаза, провожающие нас из каждой щели. 
А мелодия звучала всё громче, обретая силу. Флейта звала, флейта приказывала следовать за нею. Звуки медленно приближались к нам. 
Вдруг мимо пробежала стайка крыс и исчезла за углом... 
В воздухе пахло ожиданием чего‑то, перед чем мы – лишь ничтожная пыль. Покалывание во всём теле сигнализировало о сильной магии. Флейта буквально зачаровывала, она манила, просила, требовала... 
Снова бегущие через дорогу крысы... Плохой знак... 
Мелодия приближалась, с каждым мгновением обретая новые нотки. Иногда у меня кружилась голова, иногда мне казалось, что играет не одна флейта, а несколько. И каждая – свою мелодию... 
Потом я различил какой‑то странный топоток – словно армия маленьких воинов маршировала плотным строем. 
– Вперед! – шепнул я леди Амалии, видя, что и она не в себе. 
На ходу надел плащ и шляпу инквизитора, чтобы заставить стражу открыть ворота. 
Лишь после долгого разговора с капитаном и предъявления особой грамоты Святого Престола мне разрешили пройти и провести с собой Амалию, под низко надвинутым капюшоном прятавшую лицо. 
А мелодия всё летела нам вслед прощальным плачем... 
Мы остереглись дороги, ведущей через лес: не стоило выбираться из города, чтобы испытывать нашу судьбу в нём. Я вёл Амалию к скалам на юге от Альбрехта. Там находилась деревня, на погосте которой захоронен труп Инфа или Криспина Белтагью... 
– Куда мы? – спросила Амалия, откидывая назад капюшон, когда мы отошли на порядочное расстояние от ворот. 
Она красива, чёрт меня побери! Рядом с нею я чувствую себя здоровенным эспадоном, поставленным рядом с изящной рапирой, отделанной бриллиантами. 
– Как можно дальше от города, В ближайшей деревне купим коней. 
– А потом? Вы вернётесь в город, а меня предоставите самой себе? Или хотите последовать за мной? – рассмеялась Амалия. 
Она стала заметно смелее, когда мы вышли из города. 
– Мне необходима ваша помощь в одном деде. Я бы, безусловно, помог вам и из одного сострадания, но раз уж вы можете оказать мне услугу, я осмеливаюсь просить о ней. 
– И что это за дело? 
– Терпение, моя благородная леди – замечательная добродетель. Потерпите до деревни... 
Л y г был весь покрыт цветами. Мы ступали среди их ароматов. Хотелось вспомнить какую‑нибудь хайку из репертуара Накиро Табуто... 
Алмаз, лежащий на чёрном бархате... Именно – с ним можно сравнить её взгляд!.. Но об острые грани можно и порезаться... 
Деревушка была самой обычной. Тихой, мирной... Здесь приятно провести остаток жизни: бродить по колено в цветах, мять в пальцах резко пахнущую хвою, смотреть на дымок, поднимающийся в небо... Ради этого многие и играют в такие игры... Каждому своё. Кто‑то предпочитает коврик для медитаций. Кто‑то – вот такие миры. Разница лишь в средствах, результат одинаков. 
Церковь слегка покосилась и вросла в землю... 
До рассвета пара часов. Земля ещё принадлежит мгле и злу. Никто не откроет дверь и не выйдет до рассвета, никто не помешает нам. 
Всё, что мне нужно здесь – небольшое уютное кладбище за церквушкой... 
Ржавая чугунная калитка... Замшелые погосты... Не пришлось даже читать надписи на могильных камнях – я сразу увидел свежую – по сравнению с остальными – могилу мэтра Криспина. 
– Зачем тебе это кладбище? Тут может быть опасно! – зябко кутаясь в плащ, проговорила леди Амалия. 
– Только не мне. Нечисть не страшна инквизитору, которого направляет свет истинной веры. 
– Это у тебя‑то истинная? 
– Она истинна для меня, хоть и не во всём совпадает с верой остальных... 
Заступ... Мне нужен заступ!.. 
В сарайчике, стоявшем в черте кладбища, как я и ожидал, нашлись лопаты. Вскоре могила была разрыта, и гроб извлечён из земли. Отвратительная работа! Не дай Бог заниматься этим ещё раз... 
– Теперь то, о чём я хотел тебя попросить. Оживи этот труп! Света луны достаточно для колдовства. 
– Ты принимаешь меня за колдунью? – спросила Амалия, приподнимая тонкую бровь. 
– Можешь не играть со мной. Я прекрасно чувствую твою магическую ауру. 
Леди Амалия рассмеялась, распуская свои длинные чёрные волосы, и тряхнула головой: 
– А ты не так уж прост, инквизитор! 
– Что тебе нужно для обряда? 
– Время. Несколько камней. Перо. 
– Камней достаточно на земле. А перо... 
Я снял с головы шляпу, отстегнул от тульи щегольское перо и подал ей. 
Амалия с поклоном приняла перо, расстегнула пряжку своего плаща, расстелила его на земле рядом с открытой могилой и сказала: 
– Будь настороже! Волшебство притягивает непрошеных гостей... 
Я усмехнулся: уж кому‑кому, а мне, инквизитору, прекрасно было известно, что занятия колдовством могут привлечь такие силы, с которыми не стоит сталкиваться смертному – иначе зачем мы с таким рвением уничтожаем магов... Я обнажил рапиру и дагу, приготовил пистолеты и присел на высокий могильный камень, наблюдая за Амалией. 
Она долго бродила по кладбищу, собирая нужные камни, потом так же долго раскладывала их на своем плаще в виде замысловатой фигуры. Затем стала вполголоса напевать на незнакомом мне языке, воля пером в воздухе. Волнение нарастало. Вокруг девушки собирались магические силы. Перо уже летало в воздухе без помощи Амалии, опускаясь и взмывая вверх. Что‑то двинулось в поле... Какой‑то шорох послышался среди домов... 
Я был спокоен. Я опытный инквизитор и не раз сталкивался со злом. Меня защищали талисманы: любое прикосновение к моей плоти нестерпимо жгуче для нечисти. 
Сзади что‑то шевельнулось – я понял это по еле уловимому колебанию воздуха. Обычный мертвец... Он не успел сделать и шага, как моя рапира пронзила его грудь. 
Многие думают, что для борьбы с нечистью надо иметь тяжёлое ударно‑рубяшее оружие. Это не так. Главное здесь – не отрубить голову, а уничтожить заклинание, привязывающее душу к мёртвому телу или – как в случае с зомби – заставляющее тело двигаться и исполнять команды. Рапира несёт в себе достаточно сильное благословение, чтобы нейтрализовать почти любое такое заклинание... 
Мертвец тяжело рухнул навзничь, источая зловоние. На блестящей поверхности клинка не осталось и пятнышка... 
Амалия продолжала ритуал. Оживление – сложное заклинание. Нам нужно продержаться полчаса... 
Кто‑то вышел из‑за угла церквушки. То ли вампир, то ли ещё один мертвей?.. Выпад – и пришелец упал... Всё просто... 
Танцуй, Амалия, не останавливайся! Пока ты танцуешь, они не могут к тебе подойти!.. 
В поле нарастал волчий вой... Бродят бешеные волки по дороге скрипача... 
Не к месту вспомнилась легенда о волшебной скрипке. О той самой, на которой стоит только заиграть, как волки пойдут за тобой и нападут, когда ты кончишь играть, устав... 
Волки напали на меня, окружив стаей. Первым прыгнул вожак. Его я встретил ударом рапиры в сердце – этих тварей не убить заклятьем. 
Потом остальные. 
Вспышки выстрелов озарили старенькое кладбище... Давным‑давно я научился двигаться быстро. А надо ещё быстрее!.. 
Глаза Амалии, полные ужаса... 
Оскаленные пасти, при взгляде на которые холодеет в груди... 
Зубы, рвущие одежду и плоть. 
Стань подобен вихрю, кружащему осеннюю листву... 
Двигайся, словно ветер, качающий головки цветов... 
Боли нет... Боль прилёт после победы... 
Стая, движимая слепой ненавистью, и человек, слившийся воедино со своим оружием... 
Круг стали вокруг меня. 
Капля крови, перерубленная в падении метнувшейся дагой... 
Хруст мелких косточек... 
Гибкая рапира, гнущаяся под весом тела... 
Земля, принявшая усталое колено. 
Я вытер пот левой рукой, выпустив из окостеневших пальцев дагу. Правая висела плетью. 
Я истекаю кровью, словно треснувшая бочка – вином... 
Святые слова, которые я прошептал непослушными губами, усыпляют боль и останавливают кровь. А леди Амалия – изящный тюльпан ночи – приступила к последней и главной части заклинания... 
В гробу Криспина слышны шорохи... 
Нас окружает бледное свечение. Это духи лежащих здесь не хотят отпускать своего товарища. Они сначала нападут на меня, а потом, когда Амалия закончит заклинание, на неё. 
Мне поведали о них древние книги с изрубленными переплётами и обожженными страницами. Я смогу многих сразить святой силой. Ещё несколько погибнет в огне моих талисманов. Но и мне не выжить! 
Осталось прибегнуть к Слову Инквизиторов – страшной, последней молитве, сотворенной за 500 лет до этого утра... Её говорил я не на обычном языке – а на тон что был в ходу более тысячелетия тому назад... Её повторял я, кашляя кровью, привалившись к холодному надгробию... Ее шептал я, глядя в белое лицо приближающегося призрака, не отворачивая глаз... 
Шаги за спиной... Словно кто‑то остановился в двух шагах за мною... Я договорил Слово и устало замер... 
Призраки – как один – смотрели на того, кто пришёл... 
Шорох – так: меч вынимают из ножен... 
Вдруг – быстрые посвисты! – словно невидимый, тот, за моей спиной, рубит воздух крест накрест! Призраки, будто рассечённые пополам, медленно тают в ночи... 
Опять шаги за спиной, словно кто‑то ухолит в ночь, одинокий и печальный... 
Я не верил, что Слово действует ещё... Но если оно работает, значит, должна совершиться и расплата: все, кто произносил эту молитву, погибали при леденящих кровь обстоятельствах через несколько дней... 
Мне всё равно, лишь бы Амалия оживила Инфа... 
Она уже почти закончила. Я приготовился... 
В тот момент, когда накопленная сила сотрясла останки Криспина, я активировал программу‑сниффер. 
При оживлении сервер послал запрос компьютеру Инфа. Сниффер перехватил этот запрос и оставил мне 25‑значный идентификационный номер. В нём есть всё – вплоть до того, какую операционную систему использует Инф. 
Крышка гроба разлетелась в щепки. Труп начинает подниматься. 
Выстрел – его отбрасывает назад... Мёртвое пусть и останется мёртвым... 
– Зачем ты это сделал?! – вскричала Амалия. – Ты ведь просил оживить?.. 
Я рассмеялся: 
– Это моё дело. Мы с тобой квиты. Можешь идти на все четыре стороны. 
Я с трудом встал и начал собирать свои вещи. 
– Подожди! – воскликнула Амалия. 
Я молча перезарядил пистолет и специальным ключом взвёл пружину колесцового замка. 
– Ты не можешь просто так бросить меня здесь! 
– Неужели? 
Второй пистолет занял свое место за поясом. 
– Уезжай отсюда. У инквизиции хорошие архивы. Тебе придётся скрываться. Советую найти Гельголанд. Там не властна инквизиция. 
– Разве он существует? 
– Так считает командор инквизиторов Альбрехта – человек исключительной честности... 
Мне пора. Я слишком задержался в этом мире... 
Ну вот и нашёлся этот суперхакер!..
Усиливается навязчивая идея – пойти и как можно скорее навестить его, пока он не изменил место нахождения. С переносными компами всегда так – сниффер засёк точку, где объект был в момент проверки. Потому что серверу игры Инф разрешил обращаться к своему компу. Если просто попытаться отследить его, вряд ли что‑то получится путное: я лишь насторожу хакера...
Интересно, получилось ли у Корвина спасти город от крыс?..
Здесь бы тоже не помешал такой флейтист...

* * *

Пахнет мокрым асфальтом. Вода медленно стекает в водозаборники. Скоро снова будет сухо...
Сначала надо съездить на квартиру Берниса. Я спускаюсь в ближайшую станцию подземки, невольно ёжась. Ветер здесь чувствует себя, как дома... Грохочут поезда, летящие в противоположные стороны.
Я протискиваюсь в вагон. Вокруг стоят, раскачиваясь, скучные, однообразные люди. Только один из них привлекает моё внимание.
Человек этот постоянно вертит головой, его туловище двигается в странном ритме. Он ниже меня, с лохматой чёрной шевелюрой, в красно‑синей клетчатой рубашке (и где только нашёл такое старьё?}, заправленной в потёртые джинсы. На его широкоскулом обветренном лице – улыбка. Он смотрит по очереди на каждого из окружающих, левой рукой подбрасывая и ловя пластиковую бутылку с газировкой. Бутылка вертится, крутится, но падает точно ему в ладонь. Он ловит её, не глядя.
Наверно, какой‑нибудь артист.
Я, как и многие другие, слежу, за ним с интересом – меня всегда привлекает мастерство. Заодно и станции летят незаметно.
В вагон заходят двое, несущие огромную коробку.
Человек с бутылкой освобождает им место для коробки у стенки вагона и выходит на следующей станции. Жаль, такие люди мне весьма по душе. Я с ними резонирую.
Быстро добираюсь до дома Берниса. Обычный, стандартный подъезд.
Бесшумный лифт. Дверь с надёжным замком. Вставляю в щель ключ, переданный мне Иваром.
В квартире чувствуется присутствие живого человека, несмотря на то что Бернис погиб месяцы назад. Не знаю, зачем я пришёл сюда и что хочу найти... Впрочем, хотя бы ради того, чтобы отдать последнюю дань уважения соклановцу. И ещё – как ни трудно себе в этом признаться, чтобы немного облегчить боль одиночества. Ведь здесь жил товарищ...
Комната полна запахов лекарств – Бернис пытался задержать течение болезни. На столике – недочитанная книга. Нажимаю кнопку аудиосистемы – начинает говорить радио, передавая последние новости. Очень удобно засыпать под мерный голос ликтора.
Я представил себе, как Бернис полулежит на диване, слушая новости и ощущая смерть своего тела. И никого рядом...
Бернис... Вся твоя квартира выглядит как квартира очень одинокого человека.
Не могу представить тебя празднующим здесь что‑то в компании друзей. Скорее – откинувшимся на спинку поставленного перед окном кресла, следящим за огнями проезжающих по дороге машин, похожих на огненные бусины гигантских чёток.
Груда бумаг на столе – кем‑то перерытых...
На кухне стоит чашка, на донышке которой немного высохшего чая. Рядом корзинка с зелёными конфетами.
Я включаю чайник из прозрачного голубого пластика. Потом хожу по квартире и включаю всё, что только можно. Комната приобретает обжитый, тёплый вид.
Беру пачку фотографий с полки, сажусь на диван. Не торопясь, просматриваю их.
Бернис фотографировал здания: окружённые разноцветными толпами... на фоне неба... разрушенные...
Зачем он это делал?..
Мы часто переезжаем из полиса в полис и тащим за собой кучу вещей, которые создают иллюзию уюта, чего‑то неизменного и вечного. Мы вешаем фотографии и плакаты на голые стены, бросаем книги на столик у кровати, оставляем одежду в шкафу...
Всё это искусственно... По моему мнению, чтобы был дом, нужны только кровать и окно. Остальное приходит само собой... И уходит...
Бернис был одинок. Он мог встречаться, разговаривать с другими кланерами, но это не то...
Семья не всегда избавляет от одиночества. Слишком много знакомых тоже не помогут. Сколько из них знает, когда ты ложишься спать? Что любишь на завтрак? Какие каналы радио и телевидения слушаешь и смотришь? Какую одежду предпочитаешь?
Один верный друг избавляет от одиночества вернее, чем целый клан единомышленников. Странно, почему так?
Есть люди, у которых одиночество въелось в кровь, пропитало мозг. Они не терпят чужого биополя. Они могут быть лучшими друзьями, но никогда не расскажут всех своих секретов.
Но таких мало, это – мутация, это – вопреки эволюционному опыту, который требует от индивида быть среди других. Одиночка не может выжить – генетическая память вызывает в нас необходимость чувствовать общность.
О да, мы можем испытывать радость от того, что вместе идём к одной цели.
Каждую минуту моей жизни я знал, что за спиной стоит Клан. Единый Клан, который всегда выслушает меня. Даст цель. Защитит.
Но чувствовал ли я одиночество? Да, как только отрывался от двух своих друзей.
Легко идти плечом к плечу к одной цели. Это дарит тепло, даёт спокойствие, ты уверен в завтрашнем дне, сама смерть больше не пугает тебя. Трудно стоять в стороне, когда все куда‑то идут нога в ногу.
Но чувство единства не уничтожает одиночества. Это нечто особое. Можно идти вместе с другими, отдавая жизнь за общую цель – и быть при этом ужасающе одиноким.
Это чувство похоже на утренний чай в 7 утра, который ты пьёшь, неторопливо поднося чашку ко рту, в то время как общность – это шумный пир, не оставляющий места грусти.
И то и другое имеет право на существование.
И хотя я сейчас один – я могу найти в себе силы продолжить бег.
Довольно самотерапии.
Прощай, Бернис, прощай, одинокий человек одинокого мира... Мне пора посетить Инфа...
На этот раз я ехал на замечательном двухэтажном автобусе – естественно, на втором этаже. Кондуктор, когда брал за проезд, спросил, до какой станции я еду, и покачал головой: Инф живёт в самом захолустье. Это район, который до последнего времени не контролировался полицией. Только теперь она решила, видимо, и там взять власть в свои руки.
Пристраиваюсь на свободное местечко рядом с громадным негром с уродливо выпученными глазами и квадратной челюстью. Когда он говорит, то половина звуков, наверное, просто не проходит через толстые влажные губы этого примечательного типа.
Почти все пассажиры уже вышли. Я порывался тоже сойти, но кондуктор каждый раз с улыбкой останавливал меня и делал знаки, что, мол, предупредит вовремя. Наконец он лично поднялся на второй этаж и сказал, что следующая остановка – моя. И мне ещё говорят, что хороших людей в наше время нет!
Схожу с чёрных ступенек автобуса и начинаю быстро застёгивать куртку – холод продирает до костного мозга.
Где‑то за домами слышны выстрелы, словно там идёт небольшая война. Прохожие безучастно снуют по своим делам, как будто ничего не происходит.
В городе участились облавы полиции. Старк рассказывал, что полиция внезапно начала массовые аресты жителей трущоб. В полисе скоро произойдёт нечто, что перевернёт его жизнь с ног на голову. Полис ждёт, затаив дыхание, он словно прогибающаяся пластина, которая вскоре выпрямится и приведёт в действие механизм.
Я проплутал в переулках добрых двадцать минут, разыскивая дом Инфа. Нумерация зданий тут совершенно странная. Но наконец я у цели.
Когда‑то в доме было три подъезда. Теперь остался один – остальные обвалились... Тёмная лестница. Мотки проволоки. Картонные коробки у стены... Звонок в дверь. Сначала – тишина, потом голос из динамика:
– Hu's da it? (Кто там ещё?)
– Fren' da Necros. (Друг Некроса.)
– Watta fren? Me don'nou any frens! (Какой ещё друг? He знаю я никаких друзей!)
– We gotta tok a bit da job. Me nid som info da tu. (Давай поговорим немного о работе. Мне нужна от тебя информация.)
– Get otta me! Tu don'go ve, me shot! (Вали отсюда! Если не уйдёшь, пристрелю!) – обещает голос из динамика.
– Necros tokt me qe Krispin ne refses da gut job... (Некрос говорил мне, что Криспин не откажется от хорошей работы...) – называю имя его персонажа из игры.
За дверью помедлили немного, потом спросили:
– Watta info wana tu? (А что за информация тебе нужна?)
– Info da cracked host fo'qe tu got cocht! (О взломе, во время которого тебя засекли!)
Такие мастера, как Инф, редко попадаются, поэтому помнят свои провалы.
Дверь щёлкает и открывается. На пороге стоит давно не брившийся высокий старик с длинными седыми патлами. Он одет в синюю рубашку и грязные штаны, застиранные до такой степени, что их цвет трудно определить. Но больше всего меня занимает револьвер двенадцатого калибра, направленный мне в живот.
– Меня зовут Анри, – говорю я, стараясь не думать о том, что останется от моих внутренностей, если палец этого старикана дрогнет.
Он смотрит на меня изучающим взглядом, потом чуть отступает.
Вхожу.
Комната Инфа завалена проводами, платами, дисками, корпусами – в общем, напоминает мешанину из пластика, текстолита, железа, алюминия и хрома. Во всех её углах блестят искорки.
Инф садится в кресло и кивает мне стволом на соседний стул.
– Итак, тебе нужна эта информация. Откуда ты узнал о ней?
– Некрос сказал.
Инф кладёт револьвер на стол рядом с собой, вытаскивает из кармана рубашки мятую пачку «Астена», прикуривает сигарету и пускает облако ароматного дыма. Судя по запаху, в табак подмешано немного наркотического вещества.
– Некрос был хорошим парнем. Жаль, что его убили. Я поднимаю вопросительно брови.
– Да, я навёл справки, – отвечает Инф. – Любой начнёт беспокоиться, когда такой пунктуальный человек, как Некрос, перестаёт появляться в назначенном месте.
– В виртуальном мире?
– Да, – Инф закашлялся, но продолжил курить. – Это ведь он рассказал тебе о том, как меня найти?
– Да... Так что насчёт информации?
На стене висят листочки с цифрами, буквами – как на доске объявлений.
Инф ногой отталкивается от стола, уезжает в своём кресле на колесиках в соседнюю комнату и возвращается оттуда с бутылкой и стаканом.
– Будешь пить?.. Ну, как хочешь... Информацию я бы тебе дал – как и обещал Некросу. Вот только у меня её больше нет.
– А где же она?
– Понимаешь ли... Ты вообще знаешь, что это конкретно за информация?.. Нет? Ну, тогда слушай... Мне надо было прорваться на один из серверов. Но защита там стояла мастерская. Я сумел просканить его и заметил, что этот сервер – лишь гейт, а настоящий подключён через него. Я просканил хост и случайно, благодаря найденной ошибке в программном коде используемой там проги, залез внутрь. Ну и начал сразу качать информацию, оставив защиту на потом. Но меня засекли. Сбрасывать информацию со своего прокси‑сервера я решил на сервак одной копании... Vitdater inc... благодаря безграмотности её сотрудников, у меня были пароли входа. Представляешь – случайно по делам меня послали в их офис, а там один из сотрудников написал свой пароль на бумажке и прилепил к монитору! Бывают же глупцы... Так что я всю инфу сбросил туда, чтобы тот, кому принадлежит хост, не смог ни выследить меня, ни уничтожить скопированное... Через пару дней я попытался зайти и забрать своё с компьютеров Витдатера, но жестоко обломался: они неожиданно поменяли все пароли и защитные системы. Информация осталась там. Так как второго счастливого случая мне, по всей видимости, больше не представится, то к ней не подобраться. Витдатер не взломать – у них очень толковый админ, и надо иметь чертовски нетривиальные мозги, чтобы влезть в его сеть. Могу дать тебе координаты их сервака и название папки, но, поверь, тебе это не по зубам. Только натравишь на себя полицию и будешь застрелен.
– Ладно, давай.
Инф оторвал со стены одну из бумажек, покрытую какими‑то цифрами, быстро нацарапал нужные координаты на оборотной стороне и отдал мне.
– Бери... Буду счастлив, если тебе это поможет... Ты точно не хочешь выпить?..
Я узнал всё, что мне было нужно, и, простившись, с облегчением покинул грязное обиталище. Вирус меня побери, неужели я мучился в виртуальности только ради этого получасового разговора?!
Я зашёл в первую попавшуюся забегаловку, чтобы перекусить и подумать. Устроился в самом углу, разложил свой ноут и стал проверять координаты, подаренные мне Инфом. Не забывая, конечно, о замечательных сэндвичах с хрустящей корочкой, мягким тестом, ветчиной, сыром, помидорами и чем‑то ещё необыкновенно вкусным. Есть у меня такая слабость – обожаю бутерброды! И нахожу в высшей степени утончённым удовольствие со вкусом составить сложную конструкцию, а потом её поглощать, наслаждаясь букетом...
Поискав в базе данных, я по идентификационному номеру без труда нашёл имя кланера, которого взламывал Инф: Максим Роллер. Вернулся к базам, оставшимся от Некроса.
Там имя Роллера мелькало довольно часто. Он вроде бы не делал ничего особо важного, но тем не менее с завидным постоянством фигурировал в записях. Главное – он был последним, кто встречался с Бернисом перед его исчезновением. Ага, последним он видел и ещё трёх пропавших кланеров... Так. Переехал сюда год назад – из Сонополиса... А ведь там тоже как сквозь землю провалились несколько кланеров! Интересно, именно накануне переезда Роллера исчезли сразу двое. И больше такой плотности потерь не было...
Что ж, пора упорядочить всё в систему. Здесь пропадают кланеры. То же происходит и в других полисах. Это дело рук наших врагов или, как предупреждал Серж, соклановцев? Очень многое убеждает в последнем!
Кто из них и почему – неизвестно. Любой кланер может с равным успехом оказаться и врагом, и другом. Поэтому‑то моя миссия секретна. До меня действовал Некрос, который при невыясненных обстоятельствах погиб. Он сумел узнать, что Инф взломал ноут Максима Роллера по заказу, связанному с работой последнего в одной из корпораций. Инфа засекли, но хакер успел скинуть информацию на сервер фирмы Vitdater Inc. Там она оказалась недосягаемой для него. Думаю, для Максима, который наверняка пытался ликвидировать утечку информации, тоже. На фирме неожиданно прошла замена всех паролей и переустановка защитных систем.
Теперь информация спрятана не менее надёжно, чем на диске Максима.
Надо понять: нужна ли мне эта информация?..
Я вытираю жирные пальцы салфеткой и беру пластиковый стакан с чаем – точнее, его суррогатом.
...Некрос сделал вывод, что многие факты говорят против Роллера. Действительно, похоже, именно Максим более чем кто‑либо другой, может быть причастен к исчезновениям. Следовательно, я должен добыть информацию. Там ведь почти полная копия диска – Инф не качал только сердечники известных массовых программ, музыку и видеофайлы.
Что ж, попробуем... Посмотрим: так ли уж сильна защита этой фирмы?..
Через пять минут скана задумчиво откидываюсь на спинку кресла: защиту ставили очень толковые профессионалы... Достаю коммуникатор и набираю номер Штейнера.
– Привет, Руди.
– И тебе того же. Случилось что?
– Только не говори ничего о нашем разговоре Неро. Руди, ты не знаешь часом подходящего местечка в полисе? Ну, тихого, чтобы людей вокруг не наблюдалось? Сам понимаешь, для чего...
– Абсолютно, камрад. Есть такое, конечно...
Через час я уже входил в стеклянные двери неприметного кафе в моём районе. Штейнер помахал рукой от столика в углу, и вскоре я уже распаковывал ноут.
– Хочешь кого‑то взломать? – спрашивает Штейнер, наливая в свой бокал немного руалы.
– Да. Фирма Витдатер. Нужна информация с одного из их серваков.
Штейнер усмехнулся:
– Ты думаешь, камрад, получится? Тебя просто засекут... Надеюсь, ты это почувствуешь, и мы успеем убраться отсюда до приезда полиции...
Я включаю ноут, он шелестит, загружаясь.
– Тебе лучше уйти сейчас, Руди. Не подвергай себя опасности.
– Брось. Неужели я покину товарища? Да и интересно смотреть на твою работу... Кстати, тебе привет от того сумасшедшего в плаще с капюшоном – Ивара, кажется?
– Он что‑то хотел?
– Представь себе, он нанялся изводить крыс!.. Из‑за них город на грани катастрофы. Мало того, что они переносят эпидемии и болезни, так ещё и грызут провода, портят оборудование. Сам знаешь, каково искать обрыв кабеля... Ну, администрация города и объявила конкурс на средство спасения от крыс. Сумма победителя ожидает немаленькая... Так вот, Ивар заявил им, что через пару дней город будет очищен! Смех, да и только... Об этом он и просил тебе рассказать.
– Пусть попытается. Может, получится?.. Хотя до сих пор ничего эффективного против них не создано. Ни оружие, ни отпугивающие устройства, ни ловушки не способны изгнать или уничтожить крыс... Крысы – умные твари. Они моментально вырабатывают иммунитет. Сейчас научная мысль не идёт дальше ультразвуковых сигналов или распыления ядов.
– Как бы его не съели... В последнее время участились нападения крыс на людей. Пробираются внутрь домов – особенно небогатых горожан, у которых нет полной изоляции... А вчера крысы прогрызли какую‑то перегородку в одном из трёх энергореакторов. Произошёл взрыв... Теперь задействованы резервные источники питания. Говорят, несколько районов совершенно отключены от электричества – самые бедные, конечно же. А недовольных перестреляли или разогнали по домам с помощью полиции.
– Канальи...
– Почему ты просил не говорить ничего Неро? Он бы мог здорово помочь со взломом, – бросает Штейнер, глядя на статистику загрузки системы.
– На меня охотятся Чёрные. Старк утверждает, что это Неро их навёл.
– Вот как? – поднимает бровь Штейнер. – Не похоже на него.
– Люди меняются...
Лицо Штейнера внезапно становится грустным.
– Ты прав, Анри, – отвечает он, поглаживая протез здоровой рукой. – Люди всегда меняются со временем...
Итак, я приступаю к взлому.
Моя очень аккуратная атака не должна быть обнаружена. Проверяя логи сканера, запущенного мною первым делом, нахожу в сети компании один подходящий компьютер. На нём работает нужная версия NUOS: её программные ошибки вызывают переполнение буфера, не описанные пока в bugtrack – регулярных выпусках списка ошибок, обнаруженных в этой замечательной операционной системе. Посему для этих ошибок нет соответствующих «заплаток».
Запускаю скрипт, использующий найденную возможность, – и я уже в системе. Обычный хакер взял бы скрипт с какой‑нибудь борды в Сети. Но мне по силам написать и собственный. На это много времени не надо, когда точно знаешь ошибку. Редактирую логи и устанавливаю root kit – чтобы сисадмин не выкинул меня моментально, если вдруг обнаружит.
Пришло время убедиться, что защита взломанной машины не только не будет возражать против моего присутствия, но и позже не выдаст меня. Чтобы быть уверенным в этом, удаляю /etc/init.d/names. Помню, что похожие функции обычно дублируются в /Ipd – отключаю и его.
Вирус меня побери! Самой большой наглостью после взлома будет послать им информацию о найденных дырах...
Я создал необходимые директории, нужные в root kit, сделал /dev/tty для не очень быстрого обнаружения сисадмином. Обычно все рекомендуют использовать /dev/... Что ж, пойдём за толпой.
Root kit включает в себя загружаемый модуль ядра (loadable kernel module). Я сам написал его в своё время. Он лучше тех аналогов, которые мне встречались. Очень затрудняет обнаружение новых файлов, скрывая их и себя. Даже команда Ismod, которая выдает список загруженных модулей ядра, не показывает его. Он также скрывает процессы, начинающиеся c kore.
Теперь – самое вкусное.
Я проинсталлировал identd с warp'oм из root kit. Файлы /usr/sbin/in.identd и /usr/sbtn/identd практически одинаковы. Ко второму не обращались уже давно, следовательно, это резервная копия.
Изменил владельца и группу на первом из этих файлов на root.
Теперь можно запускать мой фирменный пакет программ. Они построены по принципу капель воды, сочащихся сквозь трещину в стекле. Кусочками проникают внутрь и собираются там, до самой сборки не представляя опасного и потенциально ожидаемого объекта.
Мне бы не успеть собрать все кусочки воедино до включения программ зашиты, если бы я не был Нейромантом. Наши имплантированные платы не улучшают мышления, но помогают быстрее отдавать команды.
Сосредоточиться... Все ресурсы мозга направлены на вычислительные операции, недоступные ни одному процессору...
Говорят, Бионы изобрели органические компьютеры – из живых микроорганизмов... Но в органике нельзя быть уверенным до конца. Вот мы знаем, отчего бывают сбои в технике и чем обусловлено движении импульсов – а потому полностью контролируем свои системы. В живой материи большая часть процессов непонятна человеку. Бионы умеют, к примеру, собирать яд, выделяемый колонией микроорганизмов, разъедающих хромированные трубы, но они не знают, почему эти же микроорганизмы вдруг перестают продуцировать яд и как он образуется в их телах...
Итак, программы собраны и приступили к работе. На мой диск через компьютер‑жертву течёт информация, спрятанная Инфом.
Всё.
Программы тут же начинают самоуничтожаться. Через десять секунд ничего не остаётся. На взлом ушло девять с половиной минут.
Штейнер поднимает руки, чтобы поаплодировать мне, но в этот момент в дверь влетают двое полицейских в чёрных блестящих шлемах и броне. Они целятся из своих штурмовых винтовок прямо в нас. А на улице ещё человек пять спецназовцев – тоже наизготовку.
– Freeze! – орут они.
Мы, естественно, замираем. Влипли...
Страдальчески смотрю на свой ноут. Что, ну что я сделал не так?..
Быстро запускаю программу кодирования. Если даже они возьмутся за мой ноут – ничего не найдут...
Вслед за спецназовцами входят два офицера. На плечах – оранжевые опознавательные знаки с эмблемами.
Какая пошлость эти знаки! Да, у них ведь ещё принято придумывать для каждого отряда особо оригинальные названия – типа «Козырные карты» или «Ночные ястребы»... Попса!..
Один из офицеров снимает шлем. Это, оказывается, красивая девушка. И они знакомы с Руди: смотрят друг на друга, как будто давно не виделись.
– Так вот до чего ты докатился, – говорит она.
– Теперь мы на разных сторонах улицы.
– Не тебе меня судить, Элен, – отвечает Штейнер.
– Это точно, не мне. Судить тебя будет суд. За то, чем вы тут занимались, вас скорее всего приговорят к смертной казни... Очень плохо, мистер Штейнер. А ведь ты подавал неплохие надежды...
Второй офицер подходит к моему ноуту и пытается что‑то там сделать.
Мысленно блокирую клавиатуру – маленькая шуточка Нейроманта.
– Глухо, – говорит офицер. – Разберёмся на месте. Пошли.
Следующие события остались бы для меня почти за кадром, если б я вовремя не активировал имплантант ...
...Всё резко застывает, словно во время ураганного фильма нажата пауза: рука Руди медленно поднимается, палец давит на курок неведомо откуда взявшегося пистолета, одновременно Штейнер прыгает влево, сбивая офицера с моим ноутом.
Первый выстрел в сторону противника можно производить самовзводом еще при подъеме оружия с живота или груди. Второй производится прицельно, поскольку курок уже на боевом взводе, и усилие спуска уменьшается. 
В момент выстрела отдача автоматически рвёт руку Рули вверх, и пуля летит – я вижу её траекторию – прямо в лоб Элен, не успевшей сделать ничего за те наносекунды, которые понадобились Штейнеру. 
Витрины разлетаются на тысячи кристалликов, медленно оседающих на пол – это с улицы прогремели выстрелы. 
Пули, блестя цельнометаллической оболочкой, прочерчивают свои спирали к Руди, который уже приземляется, послав вторую пулю в голову другого офицера. 
Несколько событий происходит одновременно: удар о шлем и рикошет в потолок; падение Элен; два попадания в Штейнера. 
Энергия выстрелов отбрасывает Руди к стене, а все следующие пули поражают его... 
...Металлическая рука‑протез медленно сжимается и разжимается.
– Он мёртв, – говорит один из спецназовцев, проверив труп Штейнера. – И зачем ему понадобилось стрелять в Элен?..
Офицер снимает свой шлем и проводит пальцем по царапине, оставленной пулей Штейнера:
– Он всё‑таки был удивительно шустрым. К счастью, шлем выдержал...
Офицер складывает мой ноут в сумку и грубо толкает меня в плечо:
– Пошли. Наденьте на него наручники, пока не выкинул чего‑нибудь.
Меня быстро обыскали, отобрали Sven, из которого я так ни разу и не выстрелил, и сковали руки.
К дверям кафе уже подкатил фургончик полиции. Наверно, стоял за углом, а теперь появился, как снег на голову. На месте задержания остаются трое, остальные садятся со мной.
Залезая в фургон, я видел на другой стороне улицы среди толпы случайных зевак фигуру человека в обгоревшей одежде.
Торжествуй, Эдди, твоё пророчество сбывается...

* * *

Мы едем долго – минут двадцать. Очевидно, станция быстрого реагирования расположена недалеко – иначе бы они не успели среагировать, а теперь меня везут в какое‑то главное управление.
Выгружаюсь во дворе какого‑то высоченного корпуса. Улицу не видно – со всех сторон нависают пристройки этого здания.
Успеваю заметить вывеску на дверях, в которые меня практически заносят: «Vitdater inc». Доигрался, братец кролик...
Тащимся по красивому вестибюлю... Столик секретарши. Над её лицом явно поработали пластические хирурги – сразу заметна неестественность мимики... Лифт с горящими зелёным кнопками... Коридор... Люди в белых халатах поверх деловых костюмов. Никто не обращает на нас внимания.
Наконец, меня вводят в большую комнату. Напротив двери – огромное, во всю стену, окно. Слева – громада аквариума, в котором колышутся редкие водоросли. Диваны, удобные кресла, столы с бумагами и компьютерами...
У окна прогуливается сухонький человек лет пятидесяти. Тщательно выбрит, одет в серый костюм от Fabio Pietro, на заколке галстука горит изумруд, в начищенные туфли можно смотреться, как в зеркало.
Спецназовцы размыкают наручники и выходят, оставляя нас наедине.
– Добрый день, господин... как‑там‑ваше‑имя?.. Меня зовут Оливер Гордон. Я – президент фирмы, сеть которой вы столь искусно хотели взломать, – говорит он глухим низким голосом.
Мы идём друг к другу и встречаемся рядом с аквариумом.
– А вы не боитесь, что в отсутствие охранников я могу выкинуть какую‑нибудь штучку? – интересуюсь я, разминая кисти.
Гордон достаёт из кармана синий платок, снимает очки и начинает их протирать. Очень медленно. Несколько раз смотрит на меня сквозь стёкла и снова протирает. Наконец водружает их обратно на нос и соизволяет ответить:
– Посмотрите, – он показывает рукой в углы комнаты. Там укреплены видеокамеры слежения, под объективами которых горят красные огоньки.
– Вы на прицеле, хакер. Вас прожгут лазером быстрее, чем вы двинетесь.
– Думаете, успеют?
– Операторы следят за вашими глазами. Представьте себе: ваш глаз – во весь двадцатидюймовый экран. Его анализирует специальная программа... Поверьте, они успеют.
– Не собираюсь и проверять.
Внезапно боковым зрением замечаю движение и инстинктивно отпрыгиваю в сторону. Гордон смеётся:
– Я так и знал, что вы будете впечатлены моим домашним питомцем. Не правда ли, великолепный экземпляр?
Рядом со стенкой аквариума плавает касатка – если я правильно помню рисунок из школьного учебника. Она отплывает и снова бьётся головой в стекло.
– Поразительно! Их ведь больше не существует?
– Да. Это дорогая штучка. Создана по сохранившейся модели ДНК.
Гордон отходит от меня и садится за стол у стены. В отличие от других этот сделан не из лёгкого пластика, а из массивной имитации под дерево.
Я ещё пару раз оглядываюсь на касатку. Могучий зверь продолжает свои попытки разбить стенки.
– Не беспокойтесь. Стекло выдержит... Знаете, эта касатка напоминает мне вас, хакеров. Она упрямо бьётся о преграду, хотя если б разбила её, то вскоре погибла бы без воды.
– Как меня взяли? Где я прокололся? – спрашиваю я. Гордон открывает мой ноут и проводит рукой по клавишам, будто стирая пыль.
– Вы изменили владельца и группу на root только на /usr/sbin/in.identd – а это просто ссылка на /usr/sbin/identd. Про второй файл вы забыли.
Проклятье!.. Что со мной, Вирус меня побери, как я мог?
– Клавиатура заблокирована. Это сделано грамотно... Что вам было нужно на серверах моей фирмы?
– Какая разница? Всё равно любой суд приговорит меня к смерти без права апелляции.
– Не факт, не факт... Это решать мне... Возможно, мы сможем договориться?
Понятно, куда он клонит.
– Вы предлагаете мне стать скрэббером? . Гордон улыбается.
Его очки поблескивают, отражая лампы.
– Eggs‑ackly, мистер хакер. Вы исключительно проницательны. Да, я предлагаю вам оставить преступный путь и стать законопослушным человеком... Вы, кстати, так и не назвали своего имени.
– Да, стать законопослушным человеком за жалкую плату – жизни друзей.
Гордон разводит руками. Лицо изображает сочувствие – изображает так, чтобы никто не вздумал принять его гримасу за настоящее сочувствие. Он хладнокровно продолжает:
– Такова жизнь... Одни выживают, другие менее удачливы!.. Впрочем, как знать? Может, и ваши друзья решат присоединиться к нам вместо того, чтобы умирать?
– Что я должен сделать, если согласен присоединиться к вам?
– Во‑первых, назвать своё имя.
– Алекс Бернбери... – Мне ни к чему, чтобы они начали собирать обо мне информацию по тому имени, под которым я зарегистрировался. Поэтому называю имя, фигурировавшее при въезде в полис.
– Во‑вторых, что вам понадобилось на моих серверах?
– Ничего, что касается вашей компании. Я использовал серверы только как перевалочный пункт.
Гордон покачивает головой в такт моим словам. Его лицо похоже на дешёвую резиновую маску.
– То есть вы действовали без заказа? По личному желанию?
– Да.
– А что за информацию вы перебрасывали себе?
– Давайте не будем говорить об этом.
– Боюсь, это меня не устроит, мистер Бернбери. Зачем тайны между друзьями? Я могу открыть окно и выбросить ваш компьютер с пятнадцатого этажа вместе со всей бесценной информацией. А там и вы исчезнете через несколько минут... Стоит ли упрямиться?
Он встаёт и подходит к окну. Смотрит на полис, сложив руки на груди, выпятив вперёд подбородок.
– Подойдите сюда, Алекс, посмотрите вниз.
Я подхожу и вижу площадь. Посередине стоит памятник, который раньше, должно быть, освещался прожекторами, но сейчас ничего не разобрать. Фары машин выхватывают какие‑то куски, однако цельного образа не получается.
– Это одна из главных точек полиса. Центр его индустриальной жизни. Здесь расположены крупнейшие предприятия...
Гордон щурит глаза, вглядываясь во что‑то.
– Наш полис стоит на грани... Администрация не может контролировать его. В совет полиса входят представители крупнейших концернов, которые ежедневно заключают сделки на такие огромные суммы, какие ты не можешь себе представить!.. Ты – лишь крупинка. Тебя перемелют и не заметят – точно так же, как и любого другого человека с улицы. Даже мы, директоры концернов, благоговеем перед мощью внутренних сил. Мы тоже ничего не значим. Если нас не станет, найдутся другие руководители, концерны всё равно продолжат работу. Знаешь, мне иногда кажется, что они обладают собственным надчеловеческим сознанием... Наш полис экономически выгодно расположен и мог бы стать богатейшим городом мира. Но внутри него действуют могучие силы, неподвластные нам...
Он говорил, а я чуть ли не наяву видел пульсирующие потоки информации – самого важного ресурса. Внутри, на глубине, существуют и другие, но на поверхности всегда – информация.
– ...Мы не можем понять, что делаем неправильно. В полисе почему‑то ничто никак не налаживается. Мы не справились с преступностью, которая достигла небывалых размеров. Предпринятые меры хоть и снизили её уровень, всё же не в силах уничтожить это сумасшествие полностью. Где‑то там сражаются банды Огненных Котов и Чёрных Господ, устраивают перестрелки на улицах, не зная, что всех их направляет на взаимное уничтожение невидимая рука, протянутая отсюда, из компании Витдатер. Эти наивные подростки думают, что они борются за доминирование в районах... Но они лишь пешки в нашей игре...
Интересно. Очень мудро. Мне даже хочется смеяться при мысли об истинной ценности постоянной уличной войны Котов и Чёрных.
– ...Что, что происходит внутри? Чего мы не можем заметить? Участились случаи катастроф, которые происходят в таких местах, что на ум приходят мысли о тайной деятельности какой‑то скрытной анархической организации. Проклятые нигилисты! Для них нет ничего святого. А эти крысы? Знал бы ты, какой убыток они наносят промышленности полиса. Перегрызают провода, до которых только могут дотянуться, нападают на людей. В наших гаражах недавно было найдено три полусъеденных трупа. Крысы несут заразу, нам постоянно приходится тратить громадные деньги на противоэпидемические меры – иначе весь полис вымер бы за неделю. Теперь ты видишь, насколько тонка грань реальности? Обыватель, который с удовольствием пьёт вечером пиво с друзьями в баре, гораздо счастливее нас, через руки которых проходят миллиарды кредитов.
Он отошёл к маленькому столику, видимо, утомившись, налил себе из бутылки какой‑то прозрачной жидкости. Кажется, водки.
– ...Ну что, Алекс? Согласен? У тебя было время подумать... Итак, что за информацию ты скачивал у нас?
Нельзя говорить правду. И нельзя допустить, чтобы фирма обнаружила имплантант в моём мёртвом теле. А ещё я должен выполнить задание... Неро попытался меня сдать. Что ж, я тоже могу быть коварным...
– Там была информация, которую украл с ваших серверов один человек. Его зовут Неро. Что именно в пакете, я не знаю.
Сканируйте, сканируйте мой глаз. Нейроманта нельзя засечь по его реакции.
Гордон смотрит на монитор, обращённый ко мне задней стороной.
– Ты не врёшь... Недавно нас как раз пытались атаковать... Ты знаешь, как нам взять этого Неро?
Я называю ему адрес, где живёт Неро, – знаю его из записей Некроса.
Гордон нажимает кнопку на столе.
– Капитан Трейс.
– Да.
Гордон диктует адрес Неро.
– Бери людей и отправляйся туда. Быстро. Возьмёте хакера. Его кличка – Неро. При сопротивлении можно убить.
Потом он обращается ко мне:
– Ты действительно хочешь присоединиться к нашей фирме?
– Да. Зачем ещё, Вирус меня побери, я бы стал сдавать вам Неро?
Гордон снова смотрит на монитор.
– Да. Ты не врёшь.
Он нажимает другую кнопку на своём столе, и в комнату входят двое белых воротничков.
– Стиви, отнеси это к нашим техникам, – показывает Гордон на мой ноут. – Пусть поковыряются. А ты, Ричи, проводи мистера Бернбери в комнату 66.  Я ещё займусь тобой, Алекс. До встречи.
Меня ведут по многолюдным коридорам, сажают в лифт и поднимают на семнадцатый этаж. В комнате 66 есть окно, стол и стул. Всё. За спиной противно щёлкает замок.
Подхожу к окну и провожу рукой по раме – сплошная, окно не открывается. Даже если и открывалось бы – у меня нет ни присосок, ни тросов с крюками, чтобы спуститься.
Сажусь на единственный стул.
Не терплю ожидания. Не могу его выносить. А здесь даже неизвестно, сколько придётся ждать...
Проигрываю в уме всю неудачную атаку.
Я всё делал слишком быстро – боялся обнаружения... Из‑за страха и не устроил подробное сканирование – иначе бы понял, что один из этих клятых файлов лишь ссылка на другой.
Руди погиб из‑за меня. Ничего не случилось бы, если б я предпринял должные меры безопасности – например, включил блокиратор. Но я пренебрёг защитой ради скорости, полагая, что не успею войти в систему до того, как она поднимет тревогу и захлопнется.
Зачем Рули понадобилось стрелять в Элен? Я не могу понять мотив его поступка...
Главная проблема: мне необходим мой ноут и добытая информация. Разберите его, удивитесь нестандартному строению начинки, только отдайте мне информацию...
Надоедает сидеть, и я встаю рядом с окном. Нога начинает быстро‑быстро притоптывать – нервный тик. Видны только окна строений на другой стороне улицы. Если бы я жил в этом полисе давно, может, и определил бы, в каком нахожусь районе.
Через пять минут следить за проезжающими внизу машинами надоедает, и я снова сажусь за стол. Откидываюсь и начинаю качаться – древняя привычка, которую так и не могу побороть. Одна из задних ножек кривая – она скребёт по полу, когда я раскачиваюсь.
Ещё через десять минут я уже весь искрутился и отсидел себе всё, что можно. Начинаю просто ходить взад‑вперёд, хотя особо не походишь: комната – два шага в ширину, четыре в длину...
В окно видно, как мерцает энергокупол над крышами домов...
Наконец, на сорок третьей минуте моего пребывания в этой камере, дверь открывается. На пороге стоит Стиви – тот самый, кто относил мой ноут. Он и сейчас его держит.
– Пойдём, мистер Бернбери.
Я иду вслед за ним, как крыса за звуком дудочки – у него мой ноут!
Он то и дело здоровается со встречными людьми, лучезарно им улыбается. Белый воротничок, чтоб его...
Мы спускаемся в лифте на минус второй этаж. Здесь почти никого нет, только техники чинят что‑то в ангарах.
– Куда ты меня ведёшь? – спрашиваю я, не отрывая глаз от ноута.
Этот воротничок так его несёт, что того и гляди расколет.
– Тихо. Мы почти пришли.
Он подводит меня к одному из фургончиков и открывает заднюю дверь. Я сразу обращаю внимание на толстые стенки – они экранируют сканеры, скрывая от лишних глаз содержимое груза.
Внутри сидят Лита и ещё один человек.
Мой проводник с поклоном подаёт мне мой ноут. Я тут же быстро его осматриваю – не поцарапан ли? – и вместо приветствия пытаюсь пошутить с Литой:
– Странно видеть тебя здесь. Подрабатываешь на доставке грузов?
Она быстро шепчет:
– Кончай болтать и давай сюда побыстрее!
Я залезаю, Стиви захлопывает двери. Лита включает лампу, которая окантовывает потолок фургончика по периметру. Здесь отличная звукоизоляция – совершенно не слышно громыхания в гараже.
Сидений нет, и мы трое расположились прямо на полу. Я устало откидываю голову и прислоняюсь спиной к прохладному металлу кузова, сложив руки на коленях.
Нас немного дёрнуло – фургон тронулся с места.
– Можно я задам самый идиотский вопрос за всю свою жизнь? Что вы здесь делаете?.. Нет, не то... Как вам это удалось?
Лита пожимает плечами.
– Чего не сделаешь для аватара Великого Одо.
Я обращаю внимание на сидящего рядом с ней человека, почтительно склонившего предо мной голову – это один из тех сектантов, которым мы помогали вместе с Литой. Теперь, правда, он выглядит получше – в кожаной куртке вместо дурацкого оранжевого халата.
– Повсюду наши люди, и они преисполнены веры, которая помогает им творить добро, – говорит одоист. – Стиви – хороший человек. Он всегда нам помогал, пользуясь своим положением в компании. Великий Одо видит всё. Он узнал, что ты попал в беду, и послал к нам Литу, чтобы мы могли помочь аватару Великого Одо, Отца Машин.
– Как ты узнала, что меня захватили? – спрашиваю Литу.
В данный момент я на седьмом небе от счастья: мой ноут со мной – целый и невредимый. Как мало надо человеку...
– Мы с Неро сидели в клубе. Один паренёк нам сказал, что неподалёку была перестрелка, взяли каких‑то хакеров. Мы прибежали туда, и из расспросов я поняла, что Руди убили, а тебя увезли. Мы проверили все участки – и тут нам сказали, что фургоны въехали в ворота Витдатера. Ты действительно хакал эту фирму?
Я рассказал ей, как всё происходило, рассказал и то, что Неро меня подставил, а я его сдал Витдатеру. Лита широко открыла глаза:
– Когда Старк звонил тебе?
– Сегодня около часу. Он сказал, что Неро при нём разговаривал с Чёрными.
– Старк не мог ничего слышать, потому что весь лень отсутствовал. А вот я постоянно была рядом с Неро с одиннадцати и где‑то до трёх. В час мы с ним и Штейнером обедали. Потом смотрели трансляцию с соревнований гладиаторов...
Я внимательно изучаю её лицо. С одной стороны, не исключено, что Старк меня надул, и я отправил полицию к хорошему человеку... С другой – она может быть в сговоре с Неро... Был бы Руди, я бы ему поверил. Но Руди мёртв...
В голове вертится информация о Старке и Неро.
Старк говорил, что хочет перейти в другую группу. Он не знал, где находится дом Неро – это точно следует из записей Некроса. Старк не мог сам сдать Неро, не сдавая остальных хакеров. Они с Неро были не в самых лучших отношениях... Решил убрать Неро моими руками?
Ладно, будем считать, что Лита не лжёт. Мне такой расклад приятнее.
Будь что будет. Если я ошибаюсь, готов ответить за это.
Воспользуюсь основным правилом Антея: сделав выбор, нельзя колебаться, надо идти до кониа.
– Куда нас везёт Стиви?
– Просто подальше. В наш район... Они узнали твоё имя?
– Нет, я назвал им другое.
– Хорошо. Тогда можешь идти домой, они тебя не вычислят.
– Сначала надо предупредить Неро.
Мы выходим из фургона, и меня поражает перемена на улицах полиса. Прохожие двигаются заметно быстрее, машины вообще проносятся так, что опасно приближаться к дороге.
– Что произошло в городе?
– Взорвался ещё один энергореактор. Начинают отключать энергию в самых бедных районах. Там бунтуют. Полиция наводит порядок. Ситуация выходит из‑под контроля властей... Я уверена: это дело рук одной анархической группы. О ней никто ничего не знает толком. Известно только, что её лидера зовут Райдел Ферри.
Мы бежим в клуб, надеясь застать Неро. Но нам сообщают, что он простился со всеми с полчаса назад – пошёл провожать свою девушку, а потом собирался домой.
Мы разделились. Лита побежала догонять Неро – она знает, где живёт его подружка. А я заскочил домой, положил ноут и взял свой старый Максвелл – не привык ходить без оружия: чувство собственной незащищённости сводит с ума. Потом спустился в гараж, завёл машину и поехал по маршруту, который мне указала Лита. Бортовой компьютер показывал стрелками повороты к дому подружки Неро.
Лита была там. Оказалось, что Неро уже нет: он посидел минут пятнадцать и отправился к себе.
Мы бросаемся вдогонку.
Мне кажется, что чего‑то не хватает вокруг, потом я понимаю – крыс.
Скорее, скорее... Надо успеть перехватить Неро, пока он не дошёл до дома, где его наверняка ждёт засада.
Внезапно впереди я вижу скопление машин. Их так много, что не проехать! Ближайшие переулки тоже полны ими. Люди вышли наружу и молча смотрят на что‑то.
Мы тоже выходим и начинаем продираться сквозь толпу.
Впереди – большая двенадиатирядная дорога. И на другой её стороне столпотворение.
А на дороге– крысы. К ним присоединяются всё новые и новые, вылезая откуда попало. Они словно чего‑то ждут...
Какая‑то гнетущая атмосфера... Словно должна произойти трагедия...
Нарастает гудение... Такое чувство, что я уже слышал его где‑то...
Шелест...
Идущий по пустой дороге человек в длинном плаше... Капюшон откинут на спину, руки спрятаны в рукавах...
Это же Ивар!
Но сложно узнать его в этот миг.
Белые губы, словно он умирает от жажды... Глаза смотрят вперёд, не мигая. В них застыло видение чего‑то неизбежного и ужасного, доступного пока только Ивару... Серая кожа, туго обтянувшая череп... Ноги мерно отсчитывают шаги...
А за ним – серой армией, тёмной рекой, зловонным воинством – идут крысы. Не отрывая от него глаз, горящих адским пламенем, одна за другой, в колонну по шесть, они следуют по пятам за безумием в чёрном плаще.
Он идёт к выходу из полиса. Он ведёт их за собой. Если он остановится, его сьедят.
Из всех переулков, из отдушин и шелей вылезают новые и новые крысы, чтобы присоединиться к своим собратьям. Они разорвут Ивара в клочья, если вдруг пропадёт странная магнетическая сила, притягивающая их к нему.
Что это?
Люди долгое время фиксировали разные сверхъестественные явления среди животных, но никогда не видели ничего подобного.
Выходит, Ивар прав, говоря о скрытых силах человеческого организма.
Никто не произносил ни слова.
Никто не издавал ни звука. Словно на похоронах.
Крысы идут – будто одурманенные.
Бесконечной рекой... Как же их много!..
Лита хватает меня за локоть и показывает на толпу, стоящую напротив: среди людей и Неро...
Шествие продолжалось пять минут. Наконец, крысы исчезли из виду.
Люди медленно стали расходиться, словно околдованные странной силой. Мы кинулись через дорогу и настигли Неро.
– А, Лита, Анри, привет!.. Что вы здесь делаете?
– Ты не должен возвращаться домой! Там засада полиции! – выпаливает Лита.
Неро останавливается и поднимает брови:
– Откуда вам это известно?
– Я послал их туда, – произношу, еле переводя дух.
– Ты?.. Зачем?! – Ещё мгновение, и он схватит меня за грудки.
– Пойдём, сядем в машину, мы всё объясним... После горячей беседы Неро бьёт кулаком в ладонь:
– Каналья Старки!.. Я знал, что он на меня зуб имеет, но чтоб до такого дошло!.. Едем в клуб. Старки больше не жилец, если только не удерёт из полиса!..
Приезжаем в «Log out».
Пока Неро и Лита разговаривают со своими знакомыми, я сажусь за свободный столик и просматриваю информацию, которую добыл в Витдатере.
Паззл начинает собираться воедино.
Интересная программка лежала на диске у Максима. Я покопался в ней, потом проверил остальную информацию. Неутешительный вывод подтвердился.
Серж оказался прав... В Клане – раскол.
Программка Максима предназначена для копирования имплантантов. Он выборочно перекачивал необходимое из плат умерших кланеров в свой мозг.
Я не стал проверять эту программу на себе, потому что пополнение собственных знаний таким способом страшнее любого наркотика. Однажды начав, нельзя остановиться.
Возможно, Роллер случайно придумал эту программку и без дурных намерений испытал её, как только ему в руки попал имплантант погибшего кланера. А дальше перестал контролировать себя. Знания – это власть, сила... Они подчинили его.
Я чувствую к нему самую чёрную ненависть, какая только существует – он убивал своих собратьев!
Если Клан не строится на дружбе и взаимопомощи, то он теряет смысл. Пока он существует – у нас есть цель в жизни. У нас есть путь. Это сознание может вытащить нас из глубочайших бездн депрессии, оно никогда не даст нам сбиться с пути потому, что однажды мы задумаемся над вопросом о смысле жизни.
Иногда в Клане появляются такие люди, которые ставят себя выше него. Для них и существует корпус экзекуторов. Гниль надо вычищать...
Я проверял контакт‑листы, логи, стёртую информацию – картина открывалась передо мной весьма неприглядная. Как только я представлю доклад Сержу, начнётся расследование. Ведь Максим – не один. Многие его сообщники скрываются от Клана, числясь пропавшими в других полисах. Очень ловко...
Кстати, на диске Роллера в момент взлома лежал и отпечаток сознания Берниса. Жаль, что Инф не успел скопировать его полностью. В принципе, если схватить Максима и если он до сих пор не уничтожил следы, Берниса можно будет спасти – хотя бы так, как Нату...
Всё. Задание выполнено. Можно возвращаться в Клан. Но сегодняшний вечер я проведу с Литой и Неро. Надо почтить память Руди. И Мота – его убили в начавшихся беспорядках. Странное дело: за такое короткое время я привязался к этим людям.

* * *

Через день, когда я заехал в клуб в последний раз, полис уже сошёл с ума. В нём шла самая настоящая война.
Я предложил Лите и Неро переехать в другой город, и мы решили проститься с остальными хакерами. Неро как раз разругался со своей подругой, так что и его здесь ничто не держит.
Высажу их в Мидиаполисе, съезжу решу свои дела в Клане, а потом вернусь с оправданным в Трибунале Антеем. Познакомлю его со своими новыми друзьями. Он обязательно с ними подружится.
Неро и Лита ешё прощались в клубе с товарищами, а я уже дожидался их в машине. Вдруг откуда‑то появился Ивар. Выглядел он бесконечно уставшим, словно несколько суток без сна работал в урановых рудниках.
– Привет, – сказал он. – Вы, я слышал, уезжаете?
– Да. Здесь совершенно невозможно жить.
Он кивает головой.
– Может, найдётся местечко и для меня?
– Конечно.
Ивар садится на переднее сиденье рядом со мной. Мы молчим.
– Скажи, Ивар, ты никогда не играл в онлайновые миры? – решаюсь я задать вопрос.
– Нет, а что?
– Просто мне встретился там персонаж, очень похожий на тебя. Извини, наверно ошибся.
– Да ладно... Хотя, вроде бы, ты должен знать, что Хранители не играют в компьютерные игры.
– Что? Что ты имеешь в виду?
– Эх, Нейромант... Разве ты не раскусил меня?
– Ну, у меня были подозрения, однако ты не вполне соответствуешь стереотипу Хранителя.
– Я ушёл от них. Не во всём с ними согласен, вот и стал обычным человеком. Теперь меня мало волнуют клановые войны.
– А...
Поздно: Неро и Лита уже идут к машине. Неро удивляется:
– Ты тоже хочешь переехать? Начнёшь новую жизнь на те деньги, что тебе заплатили за избавление полиса от крыс?
Ивар невесело улыбается:
– Мне не дали никаких денег. Сказали, чтобы убирался, покуда цел, иначе засадят в психушку...
Хакеры садятся, захлопывают двери, и я трогаюсь с места.
– Прощай, старый добрый Ландополис, – говорит Лита.
Она провожает глазами переулок, где расположен клуб.
– Да. Самое время попрощаться с этим полисом. Скоро его не станет, – говорит Ивар.
Все поворачивают головы и смотрят на него. Он пожимает плечами:
– Они не заплатили. Крысы вернутся. Лишь вы, дети мои, спасётесь...
За пять с половиной секунд машина набирает скорость 100 км/ч...
Мимо проносятся изуродованные улицы... Горяшие остовы машин...
Развалины... Разбитые стёкла... Выброшенная на улицу из окон мебель...
На выезде стоит усиленный отряд полиции. Нас проверяют около двух минут. Мы все, кроме Ивара, заметно нервничаем, а мне ещё и приходится улыбаться стоящим рядом с машиной полицейским. Они держат в руках направленные на нас штурмовые винтовки.
Наконец, всё позади. Дорога. Неро и Лита ликуют на заднем сидении. Ивар рядом со мной молча смотрит вперёд. Я разгоняюсь до 200 км.
– Куда вы едете? – спрашивает Ивар.
– В Мидиаполис.
– А... Хорошее место.
– Да. Вы наконец увидите, что такое снег...
...Следующие дни – в ожидании чуда.
И вот – мы въезжаем в Мидиаполис. Я немедленно рассылаю друзьям приветствия по коммуникатору. Мы ешё повеселимся!
Что‑то ноет внутри – слишком всё хорошо. В жизни не бывает счастливых концов.
Митеру я отправлю с курьером замечательный подарок – программку Максима Роллера. У меня такое чувство, что он сумеет её настроить так, чтобы перевести отпечаток сознания Наты, хранящийся у него в компьютере, на чистый имплантант, и осуществит первое воскрешение кланера после смерти не только физического тела, но и платы.
Машина плавно едет по заснеженным улииам. После кричащего, бурлящего, горяшего Ландополиса Мидиаполис кажется тихой деревушкой, хотя он больше раза в три.
– Снег! Посмотрите, снег! – кричит Лита, и изо рта у неё вылетает облачко пара. Она открыла окно и ловит рукой снежинки.
– Теперь надо одеваться потеплее, – усмехается Неро.
– Я познакомлю вас с одним моим замечательным приятелем. Его зовут Квер, и он большой любитель компьютеров. Думаю, он возьмёт вас в свою группу, как классных спецов.
– Ты проявляешь просто отцовскую заботу, – смеётся Лита.
– Спасибо, – просто благодарит Неро.
– Сейчас заедем ко мне, а потом я договорюсь со своими друзьями – они найдут вам отличное пристанище...
В Мидиаполисе моя квартира расположена в одном из самых престижных районов. После трущоб Ландополиса заснеженный дом кажется сказочным.
Бросаю взгляд на высяшийся рядом дом Антея. Ничего. Скоро увижу и его самого.
Пока Неро, Ивар и Лита осматривают квартиру, я отвечаю на звонок одного из курьеров, который только что прибыл в полис.
– Привет, Дэн.
– Привет, Анри. Давно тебя не слышно было, старик.
– Дела, дела... Как там Митер? Ты ему ещё возишь послания?
Пауза.
– Анри... – успел произнести Дэн, а потом связь пропала, словно отрезанная ножом.
Я ешё несколько мгновений слушал тишину в трубке.
Что же такое он хотел мне сказать? Почему оборвалась связь?
Убираю коммуникатор и иду в комнаты. Вот здесь можно разместить Ивара и Неро. А тут будет спать Лита.
Устроив всех, говорю им, что моего присутствия в другом месте требуют дела исключительной важности. Придётся отъехать на пару недель, но потом я вернусь. Конечно, перед исчезновением помогу им с работой и устройством, познакомлю с нужными людьми...
Звонит коммуникатор. Я извиняюсь и выхожу.
– Анри, это я, – говорит Дэн. – Извини за внезапный сбой – сел аккумулятор. Я вставил запасной, полудохлый, поэтому буду краток. С Митером всё в порядке, я только что от него, привёз вам с Антеем по посланию. Не знаешь, где Антей? Никак не могу его найти.
– Он сейчас в Клане. Можешь передать мне и его почту – я как раз на днях тоже еду туда.
– Идет, – отвечает курьер, и мы договариваемся о встрече в моей любимой кафешке – заодно покажу её Неро, Лите и Ивару.
Следующие дни мелькают, как бегунок на кварцевых часах...
Путь назад. Обратная перемотка фильма – быстрее, ешё быстрее... Остановить только когда я выйду из своего Гарвея в гараже Клана.
Альфред копается во внутренностях соседней машины. Я его не окликаю. В левой руке – ноут с информацией.
Вхожу в лифт, нажимаю кнопку этажа Сержа, достаю коммуникатор.
– Это я, Анри. Спускаюсь к тебе в лифте.
– Отлично, – отвечает Серж. – Жду тебя.
Лифт останавливается за два этажа до нужного. Смотрю на лица вошедших кланеров. Одного я знаю – это Валерий Рожков, мой одногодка.
– Привет, Анри, – говорит он.
– Привет.
Валерий носит длинный чёрный плащ поверх кожаной жилетки и полицейские ботинки на толстой подошве. Он оставляет на лице трёхдневную шетину и любит стальные перстни.
Его приятель похож на него, словно младший брат. Разве что пояс у него потоньше и без вульгарных металлических бляшек.
– Давно не виделись. Так давно, что хочется поговорить подольше.
Его спутник нажимает кнопку остановки лифта.
– Сожалею, но сейчас спешу. Если ты подождёшь чуток, то я скоро освобожусь до конца дня.
Валерий странно улыбается.
– Нет, мне особенно важно поговорить с тобой перед твоей встречей с Сержем. Итак, ты возвращаешься из поездки в Ландополис. Милое место. Там работает один мой друг. Максим. Иногда он зовёт себя Роллер. Не хочешь рассказать, как он поживает?
Я держу ноут в правой руке. Дурная привычка – левой пистолет из кобуры не достать. Если отпустить ноут, он скорее всего выдержит удар. Можно рискнуть.
– Так как, Анри? А я в обмен расскажу тебе о твоих друзьях. Правда, мои новости будут очень сильно зависеть от того, что скажешь ты, а ешё больше от того, что ты сделаешь после нашего разговора. И побыстрее, не стоит заставлять нашего дорогого Сержа ждать...
Приятель Валерия сверлит меня взглядом, его правая рука крутит пуговицу чёрной вельветовой рубашки. Он успеет достать пистолет быстрее меня. Этому дурачку всё же хватило вкуса найти себе стильную рубашку.
– Хватит играть, Рожков. Говори начистоту, я не юнец и отлично пойму тебя.
Валерий смеётся. Его огромное тело просто содрогается от смеха.
– Я рад, что ты в состоянии нормально меня воспринимать, Анри. Ты всегда отличался здравомыслием. Итак, нам известно всё о твоем задании. Один очень верный друг Сержа оказался при смерти. Я смог раздобыть его имплантант. И соответственно его знания стали моими. Серж – отличный конспиратор. Если бы не этот маленький прокол, нас бы взяли с поличным. Я говорю «нас» ‑ведь ты, наверно, уже догадался, что дело здесь не в одном Максиме?..
Он склоняется ко мне ближе. От него исходит запах дорогого модного одеколона. Кажется, «Kin‑Toe»... Хотя нет, ошибаюсь: «Takrua» – из осенней коллекции Кристиана Мэя, который недавно переехал в Анерополис.
– Вглядись внимательнее, Анри, и ты увидишь, что в моих глазах светится знание, которым не обладает ни один другой кланер. Я собрал воедино всё полезное, что знали многие из нас. Таких пока немного, но скоро власть в Клане будет принадлежать нам.
– Зачем вам власть? Что за радость – управлять Кланом?
– Воля к власти – это наркотик, благодаря которому мы продвигаемся всё ближе и ближе к своему триумфу. Мы будем обладать таким величием, с которым не сравнится ничто. Мы уничтожим все остальные Кланы и станем доминировать в обществе. Подумай, Анри: каждый человек в мире будет нам подчиняться!
"Он псих, – подумал я, глядя в глаза Рожкова. – У него глаза человека, всю жизнь ширявшегося в трушобах самых зловонных полисов мира...
Натуральный псих... А в голове такие тараканы, что любой нормальный человек должен держаться от него подальше..."
– Зачем вы убивали кланеров? Ведь, скопировав информацию, можно было отправить имплантант в Клан на переустановку в новый физический носитель.
– А мы не хотели, чтобы о нас узнали раньше времени. У кланера, информацию которого копируешь, остаётся память об этой операции – небольшая недоработка программы... Поэтому приходилось уничтожать платы.
– Ладно, будем считать, что я понял, кто вы и что вам надо... Чего же вы хотите конкретно от меня? Предупреждаю сразу: если это помешает мне насладиться сегодня вечером бокалом холодной газировки, то я пошлю вас ко всем чертям.
– Ты собрал информацию, за которой тебя посылали. Иначе бы ты не вернулся. Так?
– Допустим.
– И ты несёшь её Сержу, собираясь выдать имена отступников, которые стали тебе известны.
– Вы бесконечно проницательны, миста Рожков.
– А нам бы этого не хотелось... Я настоятельно советую тебе не называть имен. Можешь сказать всё, что угодно – ты ведь всегда был мастер выворачиваться – только без имён... Иначе, как сам понимаешь, будут определённые последствия.
– Серж вычислит вас, если вы захотите меня убить. Тем более он знает, что я уже в лифте.
Приятель Валерия нажимает на кнопку, и лифт продолжает опускаться.
–.О нет, мы не столь грубы и прямолинейны. Просто вдруг однажды кого‑нибудь из двух твоих друзей найдут с развороченным черепом – с кем не бывает? Или кто‑то вдруг просто исчезнет – таинственность только добавляет страха... Нас не найти. Мы повсюду. Нельзя быть уверенным ни в чём. Доверь что‑то лучшему другу – друг умрёт, и его знания станут нашими... От нас не укроется ничто... До встречи, Анри. Желаю удачи.
Они остаются в кабине, а я выхожу и здороваюсь с Сержем, который стоит и ждёт меня у дверей лифта. Мы идём в кабинет.
Итак, проблема понятна.
Вся сложность в том, что я исключительно быстро и крепко привязываюсь к людям. Не могу без общества.
Такие люди, как Валерий или Максим, раскалывают Клан. Всё моё существо алчет их крови.
Остаётся только решить, что для меня важнее: сохранить Антея и Митера или покарать негодяев?
В жизни для меня самое главное – друзья и Клан. Они всегда были нераздельны.
Я могу распорядиться судьбами друзей?
Я могу закрыть глаза на Клан?..
Ненавижу дилеммы! Ненавижу жёсткий альтернативный выбор!
Итак, и сяк – всё равно проигрыш.
Что бы сказал мне Антей?
Что бы посоветовал Митер?
Антей бы придумал хитрый ход...
Митер, скорее всего проверил бы свой пистолет.
У меня нет ни комбинационного мозга Антея, ни решительности Митера...
Можно посмотреть и с другой стороны: в команде Валерия и Максима исключительно деловые люди с чертовски ясным умом, раз смогли реализовать свою программу и оставаться незамеченными долгое время. Они могут привести Клан к величию. Ведь мне никогда не нравилась нынешняя политика, направленная не на искоренение остальных Кланов, а на развитие собственного...
Интересно, на чью сторону встали бы Антей и Митер?..
Как должен поступить лично я?.. Я, которому так мало времени отпущено на размышление...
Скорее, скорее... Время утекает водой из ладоней... Что делать?
Дать напиться умирающему от жажды другу?
Выпить самому и попытаться найти дорогу?..
Вода сочится вниз каплями, и всё меньше её в горсти.
Я представил, как мне приносят весть о том, что Митер найден мёртвым в своей квартире.
...Человек внезапно спотыкается и падает, катится вниз по бархану, наконец застывает, уткнув в песок голову...
Я знаю, что почувствую, когда мне скажут, что Антей случайно упал в подземке под поезд.
...Человек сначала натягивает капюшон и ёжится, пытаясь сохранить от метели последние крохи тепла, потом садится, и вскоре – лишь заледенелый сугроб остался в снежной пустыне...
– У тебя, наверное, первый вопрос об Антее, – говорит Серж. – Сразу обрадую: он в порядке. Оправдан. Против был только его отец – глава Трибунала. Он страстно желал смыть пятно позора. Этот человек готов пожертвовать всем ради своей чести. Но остальные члены Трибунала не поддержали его.
Мы входим в кабинет Сержа, и дверь за нами закрывается.
– Ну, выкладывай, что ты там откопал в Ландополисе, – говорит Серж.
Он отходит к холодильнику, достаёт пару стеклянных бутылок моей любимой газировки, открывает их, передаёт одну мне и располагается в кресле у стола.
Я ставлю ноут на стол и включаю его.
– Смотри внимательно, Серж. Здесь информация и имена тех, кто выступил против Клана. База ешё не полная. Мы в величайшей опасности. Предстоит много работы ...
Струйки воды сочатся между пальцев... Живительной влаги – или яда?..